Лабиринт

Стелла

Лабиринт

Глава 1

Лучи, пробивающиеся сквозь листья герани, осветили лицо Адама. Он лениво приоткрыл глаза, и в тот же миг зазвенел будильник. Его резкий звон перекрыл даже тихое тиканье старинных часов-кукушки в коридоре. Адам выключил назойливый хронофор, повернулся на бок и, укутавшись в одеяло, словно в кокон, попытался снова уснуть. В это прохладное утро ему хотелось ещё несколько часов покоя. Он был даже готов отдать свой любимый плащ за такую возможность. Но мир, казалось, сговорился против него.

Не успел он провалиться в сон, как со двора донёсся новый шум: соседка Соня распахнула окно и врубила радио на полную громкость, будто специально хотела его разбудить. Адам натянул одеяло на голову и замер, собираясь с силами перед неизбежным днём.

Тем временем на кухне, в уютном царстве ароматов еды и тихих домашних звуков, бабушка Тома, методично укладывала вещи в оранжевый рюкзачок Лидии. Сама девочка сидела на маленьком стульчике и играла в игрушки. Ее нарядные куклы, словно гости на пышном приеме, пили невидимый чай из крошечных чашечек, наполненных лишь воображением. Лидия скользнула взглядом по циферблату настенных часов, и в её круглых, как летние черные ягодки, глазах появилось удивление.

– Бабушка, а почему Адам ещё спит? Он ведь должен уже встать!

– Сходи, милая, позови брата, – спокойно велела Тома. – И пусть принесёт мяту для чая.

Колени Томы уже не сгибались так легко, как раньше, и спускаться по лестнице становилось всё труднее. Гордость не позволяла Томе признать, что пора привыкнуть к палочке, к этому «ведьминому посоху», который ей никогда не нравился. Она не хотела видеть его в своей гардеробной. Поэтому не часто выходила из дома.

Лидия отправилась в комнату будить Адама. Она приоткрыла дверь и в полутёмной комнате образовалась тёплая полоса света.

– Ку-ку, доброе утро! – весело произнесла сестра, подбираясь к большому кокону из одеяла. В руках она держала рыжеволосую куклу.

Напевая от лица куклы о прекрасном дне и о том, что пора вставать и пить чай, ведь сегодня важный день, Лидия старалась разбудить брата. Она пела всё громче, пока Адам наконец не скинул одеяло.

Запах пластиковых волос ударил ему в нос, а перед глазами возникла та самая изрядно потрепанная кукла. Её волосы распались на отдельные локоны, которые трудно было расчесать, и торчали в разные стороны. Но страшным была не причёска, а улыбка куклы. Она улыбалась, несмотря на свой потасканный вид, будто только что выбралась из джунглей и готова была напасть, как дикарка.

– Бабушка просит тебя помочь, – сообщила Лидия.

– Адам, быстрее умывайся и сходи за мятой! Чайник уже закипает! – донёсся с кухни голос бабушки, чьё терпение, похоже, тоже начинает закипать.

Лидия, ловко обогнув сонного брата, убежала на кухню к бабушке, оставив в полутёмной комнате несколько мерцающих паеток, слетевших с её бежевого платья.

Адам еле поднялся и, зевая, накинул на себя черный плащ. Мысль о том, что ему придется спуститься по скрипучим ступеням, выйти в холодное мокрое утро и пробираться сквозь колючие заросли к мяте, вызывала уныние.

Лестничная клетка встретила его глухой тишиной, будто стены поглощали звук. Воздух был прохладным, напоённым ароматом старого дерева, пыли и чего-то пряного, словно в подвале до сих пор хранились прошлогодние травы и сундук с банками засахаренных лепестков роз. Многие жильцы дома, как и бабушка Адама, занимались домашними заготовками, поэтому от каждой двери исходили разные ароматы. Варенья и солений было так много, что ими даже обменивались вместо денег.

Каждый шаг по деревянному полу отзывался эхом, будто дом дышал и жил своей таинственной жизнью. Высокие потолки украшали выцветшие, но ещё различимые лепные медальоны, в которых можно было разглядеть замысловатые сцены: нимфы и грифоны, девы и всадники. Все они будто наблюдали за происходящим внизу. И смотрели на Адама, как на милого мальчика, всё ещё сонного и не готового просыпаться.

Дом и впрямь напоминал кукольное жилище викторианской эпохи. В нем обитали жильцы, неуловимые, как деревянные фигурки из забытых сказок. Они жили тихо, будто не желая нарушить гармонию старинного дома, где время шло иначе, если шло вообще.

У каждого постояльца была своя необыкновенная история, которую благодаря сплетнице Соне знал почти каждый. Если кому-то и удавалось что-то скрыть, то вскоре выяснялось, что за ним уже плетут длинные сплетни, как правило, преувеличенные во много раз.

Особое любопытство вызывала жизнь Адама. Возможно, потому, что в доме обитало много пожилых людей, которым насчитывалось лет примерно столько же, как и винтажному антиквариату. Эти жильцы предпочитали наблюдать за молодым поколением сквозь окна и дверные глазки, лишая себя других радостей жизни, как, например, от посещения городских мероприятий.

И потому, спускаясь по шумной лестнице, юноша отчетливо чувствовал на себе невидимые и любопытные глаза.

Адам вышел в палисадник и стал искать мяту. Утренний воздух был напоён ароматом роз, и этот запах вдруг показался какимто особенно ароматным, словно в его легкие проникал розово-сладкий кисель. Мысли невольно вернулись к Ане: он представлял, что собирает мяту именно для неё. Образ Ани, мелькавший в его мыслях, вызвал радостное, упоительное состояние, от которого на душе становилось теплее, и усталость отступила.

– Адам! – раздался с балкона голос бабушки, резанувший слух, как царапанье вилкой по чугунной сковородке, переходящее в звон бутыля. – Не трогай эту! На неё коты гадят! Сорви вон ту, что у забора!

Юноша вздрогнул, возвращаясь к реальности, и крикнул бабушке в ответ:

– Коты везде помечают территорию! И, пожалуйста, говори тише. Нас весь дом слышит.

Бабушка Тома, привыкшая говорить громко изза многолетнего опыта преподавания в школе, лишь вздохнула. Она знала: стоит ей повысить голос, как тут же проснётся вся округа, а Соня наверняка добавит к этому своё фирменное «кудахтанье».

Из окна третьего этажа выглянул дядя Толик. Он привычным жестом достал сигарету и негромко поздоровался. Адам ответил, вложив в голос чуть больше громкости, чем обычно: ему хотелось, чтобы его услышала Аня со второго этажа. Юноша стряхнул с листика маленького зелёного жучка, нарвал пучок мяты, а потом задержал нежный взгляд на кусте пурпурной розы, обвивающий каменную стену дома. Этот куст когда-то посадила его мама, и теперь, глядя на него, Адам будто снова чувствовал её тихое присутствие рядом.

Пышный куст, покрытый утренней росой, казался особенно праздничным: тёмно-глянцевые листья и объёмные розетки бутонов словно были созданы для королевского сада. Адам сорвал ветку, и с листьев осыпались прозрачные бусинки росы, словно хрупкие жемчужины.

Множество густо-махровых лепестков сумеречной красавицы, соединяясь друг с другом, образовывали пышный, округлый, старинной формы бутон темно-пурпурного цвета, источавший сильный запах гвоздики и цитруса, который нельзя было спутать с другим цветами.

В этот момент в открытом окне мелькнул силуэт Сони. Из её окна тянуло запахом кошек и хозяйственного мыла. Соня как раз стирала бельё, и этот привычный, резкий аромат будто очерчивал границу между тихой красотой сада и её суетливым бытом.

Юноша быстро спрятался за облупившейся оградкой. И чтобы не смущать соседку своим присутствием обошел розовый куст с другой стороны.

Привычка выглядывать из окна и смотреть на прохожих для бабы Сони на этот раз оказалась весьма полезной. Она сердито, словно разъяренный бульдог, посмотрела на Адама и крикнула сквозь кружевную занавеску:

– Что ты тут лазишь!?

Услышав голос Сони, Адам отпрянул, словно его ударило током и машинально спрятал за спину сорванную розу.

– Доброе утро, тётя Соня. Я пучок мяты для бабушки сорвал, – тихо ответил Адам, не поднимая глаз.

Соня стояла в окне, хмурая, будто небо над двором затянуло тучами. От неё и правда тянуло чемто резким, неприятным как из мусорного бачка. Поэтому Адам не дожидаясь новых упрёков, шагнул прочь, торопясь укрыться в прохладе подъезда.

– Эй, погоди! Стой, тебе говорю! – крикнула Соня, и запутавшись чертыхаясь в кружевной занавеске, принялась выпутываться.

Она покосилась вслед Адаму, и потом тяжело опустила плечи, ведь гнаться за ним у нее не было ни сил. Соня побрела обратно на кухню. Там над кастрюлей клубился пар, а на бульоне собиралась серая пенка. Снимая её ложкой, Соня бормотала себе под нос, будто выплёскивая досаду:

– Вот хулиган… Вы только посмотрите на него! Что из него вырастет…

Возвращаясь домой, Адам по дороге вспомнил тот день, когда впервые увидел Соню в розовом халате и едких духах: она стояла в палисаднике и разглядывала себя в маленькое зеркальце.

– Как я выгляжу? – спросила она неожиданно.

– Вы замечательно выглядите, – смущённо пробормотал Адам.

– Ой, ну что ты врешь!

– Говорю правду.

– Ну тогда выходи за меня! – усмехнулась она.

После этих слов, соседка так громко засмеялась, что Адаму стало не по себе и он ничего ей не ответил. С тех пор он обходил Соню стороной: дожидался, когда та, подобно Церберу, охраняющий дом, скроется у себя в пещере. Для него она была не столько злой, сколько чудаковатой старушкой, похожей на ехидную фею.

Такую женщину можно было пожалеть, и некоторые её жалели. Она косила на один глаз, жила одна и немного прихрамывала. Отвечала всегда злобно, а иногда насмешливо. Её нервной и резкий голос проникал буквально во все стены и щели дома.

Адам подошел к двери квартиры, где жила Аня и, приложив зелено-серый стебелек цветка к темной дверной ручке, обвязал его вощеным шнуром, который у него залежался в кармане. За дверью слышались голоса. Аня спорила с мамой. В её интонации чувствовалось возмущение. Оставив затею позвонить в дверь, он вернулся на лестничную клетку и начал медленно подниматься на свой этаж, все ещё прислушиваясь.

Внезапно дверь открылась, и Аня вышла на площадку. Увидев Адама, она улыбнулась. Он сразу заметил перемены: её рыжие волосы теперь отливали гранатовым цветом, словно тёмно-красное пламя.

– Привет.

– Привет, – смущённо ответил он, опустив взгляд на ступени.

Неожиданно со стороны лестницы появился маленький старичок - профессор Степан Львович. Он тихо и неспешно поднимался. Насколько было известно Адаму, старик был учёным, с которым не стоило спорить. На вид ему было далеко за восемьдесят, а то и за девяносто; и он жил в соседнем доме.

На профессоре был серый учительский костюм и квадратные очки, скрывавшие цвет глаз. В костистой руке он сжимал светлую деревянную трость, как точное продолжение его руки. На его головке серебрились пушком волосы, напомнив Адаму цветочную лужайку с крошечными белыми цветочками.

– О, вот вы, барышня, как раз мне нужны, – обратился он к Ане. – Вы играете по ночам на скрипке и мешаете мне работать. От вашего жужжания у меня уже голова квадратная.

В его хриплом, при этом, сильном голосе чувствовалась твердость характера.

По иронию судьбы голова профессора из-за расположения волос, а именно из-за их объемности по бокам, казалась квадратной, что не могла у каждого вызывать тихое умиление.

Аня растерялась. Адам тут же вступился:

– Помоему, она прекрасно играет.

– Я не сомневаюсь в её таланте, – смягчился профессор. – Но лучше бы это было днём.

Адам на миг задумался. А ведь и он тоже ночью не спал из-за музыки Ани. Но в отличии от профессора, он сидел на балконе и наслаждался до последней мелодии. Из-за этого ему тяжело было встать утром.

– Где твои родители? Я могу с ними поговорить? – спросил профессор и неспешно, как старая черепаха, повернулся к Адаму. – А вы, следовательно, ее молодой человек?

Адам торопливо помотал головой.

Аня ничего не могла ответить, и при этом боялась посмотреть в глаза старика.

Профессор увидел что-то на двери: то ли шнур, то ли случайно занесенная ветром ветку, которую непременно нужно убрать. Он подошел ближе и увидел фиолетовую розу.

Аня взглянула на Адама и робко ему улыбнулась. На ее лице появился легкий румянец.

– Надо же. Прелесть! – произнес он с ударением на последний слог.

Адаму было известно, что у дома профессора росло немало таких же красивых цветов, мимо которых он проходил равнодушно, но этот цветок почему-то приятно его удивил.

Дверь открылась, и на площадку вышли родители Ани. Мама выглядела взволнованной: в её голубых глазах читалось смятение, а на лице отчётливо проступали вены.

– Здравствуйте, а что случилось? – с волнением произнесла мама.

Степан Львович спокойно объяснил про ночные репетиции и мама тут же строго взглянула на Аню:

– Дада, Степан Львович, – поспешно подхватила мама, строго взглянув на Аню и обратилась к дочери. – Слышишь, уже люди возмущаются. Тебе разве мало дополнительных занятий?

Девочка выглядела беззащитной, словно забитый котёнок, которого окружили недовольная мама и злой профессор.

– Понимаете, она учится в музыкальном училище и иногда тренируется в ночное время. Я уже не раз делала ей замечания. Примите наши извинения, ради бога!

– Благодарю. Надеюсь, этого больше не повторится, – ответил спокойно профессор, внимательно рассматривая женщину, словно перед ним стояла прекрасная нимфа.

– Конечно. Не повторится, – ответила мама и подошла к Ане и велела собираться.

Девушка принялась зашнуровывать кеды, и вдруг в её голосе прорвалась давняя обида:

– Вот когда я от вас перееду, тогда вы меня не услышите и не увидите!

В этих словах была горечь обиды, которая показалась Адаму тянется уже довольно давно и снова, поднакопившись, выплескивается ядовитым фонтаном на маму. Лицо Ани было уже насыщенно красным.

Мама заметила розу на двери и только после этого заметила Адама, медленно идущего позади профессора.

– Адам, это твоя роза? – спросила милым голосом мама.

– Да, – кивнул он.

Мама, любуясь цветком, встретила взгляд Ани, и, чтобы смягчить эту ситуацию, хотела было извиниться, но дочь её прервала:

– Это, кажется, для меня!

Аня вырвала цветок из руки мамы, слегка оцарапав свою руку.

– Ты не хочешь извиниться? – напряженно спросила мама, передумав смягчить тон.

– Пока нет, – ответила дочь, сдерживая слёзы.

Она хотела было сказать что-то ещё, но не смогла. Колючая и неукротимая обида снова поднялась изнутри. И не глядя на маму, Аня быстро спустилась по лестнице, крепко прижимая к себе розу.

Адам хотел пойти за ней, но его остановил профессор:

– Вы, молодой человек, не проводите меня вниз по лестнице? У выхода высокий подъём, мне сложно его преодолеть.

Адам удивился тому, как профессору удалось подняться на третий этаж. Он прикинул в уме, сколько у старика ушло на это времени.

По дороге они разговорились. Профессор спросил про учёбу, и Адам рассказал, что учится на духовых и мечтает выступать в джазовых клубах.

Глаза профессора были ясными, в них читалось искреннее любопытство.

Они зашли на дорогу с цветочными клумбами. Профессор был маленького роста и на фоне пышных цветов напоминал садового гнома.

– А Аня? – важно поинтересовался он, осторожно переступая через неровные камни.

– Она играет на скрипке, учится на оркестровострунном отделении, монотонно, как заученную фразу, произнес Адам.

– Интересно. Скрипка и саксофон, какой дуэт! – с лёгкой иронией заметил старик.

– Нет, вы неправильно подумали. Мы не встречаемся, просто раньше дружили, – поспешно пояснил Адам.

Они вышли на улицу. Адам окинул взглядом домблизнец, который почти не отличался от его собственного: те же обветшалые балконы с проржавевшими перилами, потрескавшиеся стены и запахи, которые, казалось, не выветрятся веками.

В доме профессора тоже обитала сплетница, только звали её Нюра, которая выглядывала из окна первого этажа, кидала острый взгляд и колкие замечания в адрес прохожих. Адаму она почему-то казалась ещё опаснее Сони.

Профессор проницательно посмотрел на юношу. Адам не привык долго выдерживать взгляд таких уверенных людей. Он мог смотреть в глаза родных, и то не всегда.

– Спасибо, что проводили, – поблагодарил профессор и вдруг улыбнулся: – А моя жена любила Элвиса Пресли.

Адам улыбнулся в ответ, но тут же вспомнил, что опаздывает на пары.

– Простите, мне пора бежать.

– Беги, не смею задерживать. Как-нибудь приходите ко мне на чай.

– Хорошо, – кивнул Адам.

Вернувшись домой, он схватил бабушкины пирожки со смородиной и с неожиданным воодушевлением помчался на занятия. Встреча с Аней будто зарядила Адама надеждой: теперь он мог с упоением предаваться мыслям о ней и продумывать, как снова с ней