Стэф Джаггер.

Жизнь прекрасна. 50/50. Правдивая история девушки, которая хотела найти себя, а нашла целый мир



скачать книгу бесплатно

Когда мы уже приближались к конечной точке подъема на вершине, мое внимание привлек синий жестяной знак с указанием:

ПОДНИМИТЕ СДЕРЖИВАЮЩИЙ РЫЧАГ

Еще одна волна возбуждения. Эта зародилась у самого основания позвоночника и прошла по всему телу, отчего мои плечи содрогнулись.

Я уже видела этот знак прежде, тысячи раз. Его ставят на вершине каждого подъема на курорте – но в этот раз его смысл оказался иным, нечто такое в нем заставило меня на мгновение остановиться. Я вновь посмотрела на него:

ПОДНИМИТЕ СДЕРЖИВАЮЩИЙ РЫЧАГ

Что сдерживает меня? Спросила я саму себя. Где мой сдерживающий рычаг? Моя работа? Ипотека? Я придумаю, что сделать со всем этим.

Спичка загорелась. Теперь мне оставалось только бросить ее и зажечь костер.

В мгновение ока в голове у меня пронеслись десятки вопросов: как много времени все это займет? Сколько будет стоить? А что насчет билетов на самолет? Думаю, я сделаю это. Неужели я всерьез на это решусь?

Мне предстояло что-то масштабное, я знала это. Такие удары молнии, вдруг озаряющие чистое небо, были для меня не в новинку. «Что дальше?» – этот вопрос перманентно жил на кончике моего языка. Я знала, как распознавать ответы, летевшие мне навстречу, и знала, что делать с ними, когда они прилетали мне в руки.

В тот день я пришла домой и загуглила «перелеты по всему миру». Семнадцать месяцев спустя я стояла у выхода на посадку. Я собиралась следовать за зимой по всему земному шару, я собиралась попытаться преодолеть на лыжах 4 миллиона футов перепада высот за время своего приключения[4]4
  Просто на всякий случай, если вам интересно, поясню: замерить перепад высот можно, измерив дистанцию между вершиной горы и ее подножием. Этот показатель не следует путать с совокупной преодоленной на лыжах дистанцией, которая – чтобы совсем уж включить Билла Ная, научного парня из телевизора – зависит от крутизны склона. – Прим. авт.


[Закрыть]
.

Гоняться за зимой по всему миру, преследуя некую цель, как журавля в небе, – в этом я увидела смысл и задачу, идеально подходившую мне. Это была самая последняя на тот момент цель в моей жизни-погоне за синими ленточками, и доказательство этому можно отыскать в картонном коробе, покоящемся в гостевой комнате дома моего детства.

* * *

Мои родители прожили в одном доме тридцать три года. Когда мы въехали туда, я была умилительно толстенькой двухлетней девочкой с белокурыми волосами. Дом стоит на роскошной, обсаженной деревьями улице в Ванкувере. Клены, березы и вишни клонятся навстречу друг к другу с обеих ее сторон, образуя изумительный по красоте тоннель, преисполненный мерцающего света. В нашем квартале лишь горстка вечнозеленых деревьев, и два из них пустили свои корни на лужайке перед домом моих родителей.

Если бы мы были в сказке, а некоторые могут заключить, что так оно и есть, то два этих дерева должны были быть воротами, входом в мир, в котором я и выросла.

Гостевая комната – моя самая любимая комната во всем доме. Я люблю эту желтую краску на стенах и покрывало кремового цвета, которым моя мама застилает кровать. Люблю большие окна, выглядывающие на задний двор, и чистый, яркий свет, который течет из них, – по нему я понимаю, что я дома. Люблю маленький белый стол и фотографию папы, стоящую на нем. Но из всех предметов и вещей в этой комнате лучше всех стенной шкаф. Каждый раз, когда я возвращаюсь к родителям с визитом, я поднимаюсь наверх по лестнице и направляюсь прямиком к этому шкафу, потому что в моем сознании он – семейный музей.

Шкаф до краев наполнен разными объектами. Во-первых, здесь хранится отличная коллекция шляп: ковбойские шляпы, оставшиеся с тех времен, когда моя семья недолгое время жила на Диком Западе, цилиндр с костюмированной вечеринки и большая широкополая пляжная шляпа. Также шкаф полон платьев на вешалках. Некоторые из них, словно придворные дамы, терпеливо ожидают своего часа, представляя, когда же их эпоха вернется вновь. Другие, как баклажанного цвета выпускное платье моей сестры, просто служат прекрасным напоминанием о каком-нибудь памятном событии из прошлого. На полу лежит ворох пыльных и давно вышедших из моды туфель: каждую пару изрядно сносили за десятилетия, что минули с момента их первого появления здесь. А на стеллаже над туфлями стоит архивный короб. Он живет в этом шкафу вот уже семнадцать лет.

Большинство людей назвали бы его сундуком воспоминаний, пусть это и немного надуманное название. Для меня же это коробка доказательств. Внутри хранятся какие-то полинялые и выцветшие памятные вещи родом из детства: ворох маленьких брелоков и разных безделушек, пачки писем, наполненных старыми сплетнями, и кучка фотографий времен Fujifilm.

Однако, главным образом коробка служит домом для призовых лент, их тут много.

И вот тут-то как раз и начинается «доказательная база».

Учитывая внушительный объем лент, легко можно заключить, что в детстве я была конкурентоспособным ребенком, что мое маленькое эго времен начальных классов школы жило и умирало в зависимости от результатов забегов с яйцом в ложке, проходивших каждые полгода. Но умозаключения могут быть обманчивыми; они не всегда говорят правду. О чем на самом деле рассказывает коробка с лентами, так это о том, что где-то глубоко внутри себя я считала, что если не перестану приходить на соревнования и пересекать финишные черты, у меня будет шанс быть замеченной. Что однажды – скрестим пальцы – я стану человеком, которым всегда хотела стать, тем, кем и должна быть, кем мне предначертано стать – еще одним образцовым членом семьи Яггер. В этом крылся весь смысл коробки в конце концов, в доказательствах того, что я могу быть ничуть не хуже других, что я – одна из них, что я могу и органично смотреться на фоне остальных и, одновременно, выделяться.

Рядом с коробом покоится другая коллекция – маленькая, хаотично сложенная папка газетных вырезок и журнальных статей, уже начинающая желтеть и немного подворачиваться по углам. Истории в газетных вырезках посвящены женщине, побившей мировой рекорд. В каждой статье – хроники ее путешествия, по ходу которого она преодолела на лыжах больше футов перепадов высот за год, чем любой другой землянин. В каждой статье – письменное свидетельство о ее невероятных похождениях, о достижении того, что многие назвали бы несбыточной мечтой. Эта женщина – я. Полагаю, что можно утверждать, что данное достижение стало лишь еще одной ленточкой, последним доказательством того, что я стала той Яггер, какую люди ожидали увидеть, но главным образом лишь номинально. На самом же деле я стала совершенно другим человеком.

Глава 2
Взросление в стаде коз и красная шляпка-таблетка

Недавно я прочла басню под названием «Рев пробуждения». Я плакала, читая ее, потому что эта история, как и всякая хорошая история, подобралась к самой сути вещей. Или по меньшей мере к самой сути актуальных для меня вещей.

История повествовала о тигренке, которого приютило стадо коз. Как и у всех животных, у коз есть свой, вполне конкретный способ преуспеть в этой жизни, свои ожидания касательно того, что значит быть образцовой козой и примером для подражания. А поскольку наш малыш-тигренок верил, что он тоже козел, он упорно трудился, чтобы быть самым лучшим козлом, каким только можно стать. Он питался как козел, разговаривал как козел и все свои дни напролет проводил, занимаясь козьими делами.

Однажды на его стадо наткнулся старый тигр, заметивший тигренка, щиплющего зеленую травку.

«Да что ты такое делаешь?» – зарычал он. Он схватил тигренка за загривок и потащил его к ближайшему пруду. «Смотри! – сказал он, указывая тигренку на его отражение в воде. – Ты не козел. Ты тигр!»

Молодой тигр неотрывно смотрел на воду, и его беспокойство росло. Он выглядел в точности как старый тигр. Но я же козел, думал он про себя. Я – козел.

Рассерженный старый тигр потащил молодого обратно на поле. Он убил одну из коз, оторвал кусок ее плоти и затолкал его в пасть молодого тигренка. Старый тигр смотрел на молодого, пока тот с неохотой жевал козлиное мясо. Тигренок сперва прожевывал медленно, а потом чуть быстрее. Затем он – к немалому своему удивлению – облизнулся и удовлетворенно заурчал. Вытянул свои передние лапы, а потом, впервые в жизни открыв свою истинную сущность, ощутил, как из глотки у него вырывается странный, незнакомый доселе звук. Это был триумфальный рев тигра-победителя.

Меня тоже воспитывало стадо коз. Как и многих из нас, думаю. Нас всех окружают ожидания. Они могут отличаться, но эти ожидания есть всегда, это унаследованные взгляды на то, что надо делать и каким быть, сценарии того, чего и как мы предположительно должны добиться, кем предположительно должны стать.

Мне говорили, что мой сценарий был довольно простым, и я вынуждена согласиться. Мне повезло. Мое маленькое стадо было добрым, а жизнь в его пределах – комфортной. Как однажды сказал Пол Саймон, я родилась в нужное время и, добавила бы я, у правильных людей, в правильном квартале и со всеми правильными возможностями для достижения «козьего» успеха.

Мой потенциал был очевидным, а путь прямым и безопасным. Что я обязана была делать и кем обязана была стать, было очевидно. Я бы щипала травку на ухоженной лужайке, блеяла бы в умеренном, хотя и склонном к консерватизму тоне и построила бы себе жизнь внешне очень похожую на ту, что построили мои родители. По замыслу в ней должно было найтись место каким-нибудь классным вещам вроде дома, брака и ватаги детей, которые целыми днями скакали бы на ярко-оранжевом батуте от Sundance. Со мной были связаны ожидания каких-то достижений, а у меня было врожденное чувство обязанности, необходимости соответствовать этим ожиданиям. Большинство людей назвали бы такую ситуацию беспроигрышной.

И хотя правила этой жизни не обсуждались в открытую, я уверена в их существовании. Они были вплетены в каждую нить моей семейной ДНК. Я узнала об этом в тот же день, когда родилась на свет.

На дворе был декабрь, а год шел 1980-й. Трех моих старших сибсов привезли в госпиталь, чтобы они могли познакомиться с новым членом семьи, здоровой девочкой весом в восемь фунтов по имени Стеф. Самый старший из них, мой брат Чарли, выразил интерес. Он подошел очень близко, чтобы хорошенько меня разглядеть, его руки опустились на край моего крошечного розового одеяльца для новорожденных. Спустя недолгое время он повернулся лицом к моим родителям и вздохнул. «Ей предстоит выучить очень много правил», – сказал он испуганно.

Я слышала эту историю от своей мамы десятки раз, и каждый раз она светилась от гордости, рассказывая ее. Она никогда не играла в любимчиков, но я догадывалась, что Чарли она любит сильнее всех. Чарли, который знает правила. Чарли, который следует правилам. Чарли, мозг которого соткан по большей части из прагматичного серого вещества.

Другие составляющие моей жизни – школа, в которую я ходила, уличные игры с пинанием банки, разговоры за обеденным столом по вечерам – были идиллическими. То были лучшие времена из всех. А если бывали и худшие, то они не отложились в моей памяти. Я была счастлива, насколько вообще возможно быть счастливой, я жила жизнью, ради которой большинство людей готовы молить, влезать в долги, красть. Я с гордостью носила свою маленькую козью шкурку. Я питалась самой свежей и сладкой зеленой травкой. Я была в точности как тот тигренок из басни.

Оглядываясь назад, я понимаю, что на моем пути были знаки, маленькие подсказки, указывавшие на то, что на самом деле я могу быть вовсе не той Яггер, какой считала себя всегда.

Первым фактом было то, что я не могла сворачивать язык в трубочку, сколько бы ни пыталась. А каждый Яггер, кого я знала, умел сворачивать язык… и свистеть. Свистеть я тоже не умела.

Должно быть, все дело в щели в нёбе, говорила я себе на полном серьезе, а может, в гортани.

Другие доказательства, впрочем, было куда сложнее отрицать, например слова, сказанные моей собственной матерью.

«Откуда ты взялась?» – говаривала она, и в глазах ее читалась смесь недоумения и тревоги.

Этот вопрос она задавала мне много раз. Он был обыденной реакцией на какие-то мои слова или поступки.

Она задала мне его, когда, придя в мою комнату, увидела, что я читаю книгу «Без дочери – никогда». Мне было девять лет, и, по всей видимости, мне было весьма любопытно, что же могло пойти не так в Иране.

Она задала мне его еще раз, когда я рассказала ей, что планирую самостоятельно путешествовать по Экваториальной Африке и уже забронировала билеты.

«Пять месяцев, – сказала я. – Меня не будет пять месяцев».

Должно быть, она задавала этот вопрос тысячу раз, но это не имело значения. Я не останавливалась. Ни единожды я не останавливалась, чтобы поразмыслить, чтобы спросить саму себя И правда… а откуда я взялась? Я никогда этим не занималась, потому что, к сожалению, у меня есть кое-что общее с козами – я упрямая, своевольная и охренительно упертая.

О, и пока я тут раскладываю карты на столе, я должна упомянуть о том, что я Козерог, а значит, с астрологической точки зрения, я на 100 % – коза. Но я отвлеклась.

Я игнорировала все улики. Бежала по жизни, устремив свой взор на наградные ленточки, а сердцу – дав наказ стремиться доказать, что я ничуть не хуже других коз. Трещины в этом образе, чьи-то реплики и вошедшие в поговорку вопросы – все это было лишь препятствиями на моем пути, а посему, вжух, и вмиг они оказывались под ковром. Все эти маленькие детали заметались мной под ковер и с глаз долой.

Возможно, именно поэтому было так трудно войти в лес и идти не оглядываясь. Ведь если сложить воедино все составляющие – идиллическую жизнь в идеальном стаде, упрямую маленькую девочку, твердо решившую вписаться в свое окружение, и ковер настолько толстый, что под ним можно было бы спрятать убитую на бойне корову – ну, вполне разумным покажется остаться на месте. Не рыпаться. Стрелять по близким целям, по которым я, как ожидалось, попаду. Какой сумасшедший ребенок решится уйти от такой жизни? Какая женщина, рожденная в таком беспроигрышном положении, найдет в себе смелость просить о чем-то большем? Я, блин, ни одной такой не знаю.

* * *

Моя мать выросла в семье бухгалтера, а отец – в семье инженера. Жизни обоих были заключены в четкие рамки (в хорошем смысле), такие с идеальной черно-белой окантовкой по краям. Но, разумеется, реальная картина всегда шире, чем то, что было выбрано и показано нам.

Они познакомились в десятом классе. Мой отец был мгновенно очарован, как только заметил ее, темноволосую Ширли Маклейн в расцвете лет, прогуливающуюся по коридорам средней школы Мэджи. Глядя на ее веснушки и колыхавшийся под двойкой бюст, любой молодой человек с толикой здравого смысла разделил бы участь моего отца. На первом свидании они отправились в Театр королевы Елизаветы посмотреть выступление трио Чеда Митчелла. Моя мама надела серое платье с красными туфлями и подходящую по цвету шляпу-таблетку. С тех пор мои родители были неразлучны.

Моя бабуля частенько рассказывала истории о том, какой дерзкой была моя мама в детстве. «О, она была непослушной. Всегда попадала в неприятности», – говорила она, прежде чем пересказать свои любимые байки о том, как шкодила моя мама. О том, как моя мама убедила свою младшую сестру затолкать себе в нос конфетки в форме сердечка, да так глубоко, что потребовалось вмешательство врачей. Или о том, как мама спустилась по лестнице из своей комнаты и объявила о том, что готова идти в церковь – зачесав волосы а-ля Билли «Бакуит» Томас. Мне всегда нравилось представлять свою мать молодой женщиной, нахально встречающей жизненные ограничения хулиганисто высунутым языком, а после издающей пердящий звук и удаляющейся восвояси. Может, так вышло потому, что я никогда не была знакома с этой женщиной, никогда не встречала эту девочку в своей жизни. Откуда она взялась такая? И куда подевалась?

Моя мама и по сей день дерзкая женщина, но никогда ее дерзость нельзя было назвать дерзостью непослушного, проблемного человека, она никогда и близко не подходила к тому, чтобы нарушить установленные правила. Ей было 18 лет от роду, когда она почувствовала разницу, которая, как выяснилось позже, была весьма существенной.

У дерзости редко бывают серьезные последствия, а если в чем-то моя мать разбирается на «отлично», так это в последствиях.

Мои родители узнали, что у них будет ребенок осенью 1965-го. Им было по 18 лет, они только окончили старшую школу, вариантов у них было немного. Для узаконивания отношений им требовалось согласие родителей и, хотя они любили друг друга, я не думаю, что кто-то из них горел желанием вступить в брак – не в таком раннем возрасте, не так скоро. И хотя у них была возможность сделать аборт, они на него не решились: аборты тогда еще были вне закона. Эту медицинскую процедуру проделывали в подвалах или на кухонных столах у кого-нибудь дома – уверена, что молодые сердца и умы моих родителей сочли ее слишком рискованным предприятием. А посему они избрали единственный оставшийся вариант: моя мама отправилась в лагерь для незамужних девушек. Она отдала своего первенца на усыновление и поспешно заблокировала все воспоминания о нем в своей памяти. С того момента моя мать держалась на почтительном расстоянии от линии риска и жила полной жизнью в пределах тех правил, которые устанавливали… ну, практически все вокруг.

Мои родители расписались спустя несколько лет после того, как родился их первый ребенок, и на протяжении более чем двух десятилетий держали в тайне факт его появления на свет. Быть может, мои сибсы считали иначе, но я, взрослея рядом с мамой, видела в ней женщину, интерпретировавшую жизнь с точки зрения риска и последствий, как контракт, в котором все условия четко расписаны в черно-белых красках без каких-либо полутонов. И хотя в целом она была оптимисткой, ее внимание всегда концентрировалось на том, что может пойти не так, она никогда не искала позитивных моментов. Это было и остается обязанностью моего отца.

Я не хочу сказать, что моя мама – человек безрадостный и невеселый, совсем наоборот. Просто прежде чем она добирается до веселых и радостных моментов жизни, она проводит изрядное количество времени, беспокойно ворочаясь в кровати не в силах заснуть.

Волнение – ее фирменная эмоция. Она носит его с собой всюду, как другие женщины ее возраста носят Chanel № 5.

Мне потребовалось время, но я научилась понимать эти сигналы ее тревоги и видеть в них проявление любви. Чем больше она беспокоится о чем-то или о ком-то, тем сильнее проявляется ее забота. И если эта тревога доводит ее до кровотечения из носа, что периодически случается, я интерпретирую ее как выражение безусловной и искренней любви. Когда я вижу в руке своей матери белую салфетку, смятую и усеянную пятнами красной крови, я успокаиваюсь – хотя зачастую это зрелище вызывает сильное беспокойство.

Моя мать не была единственной женщиной-примером для меня. За пределами пространства, которое она занимала, в моей жизни были и другие женщины, но все они играли примерно одну и ту же роль. Независимо от эпохи, в которой они взрослели, они все, казалось, считывали свои жизни с вполне традиционных сценариев. Они разбирались в швейных машинках и технике Cuisinart, знали, как завернуть подарки в такую упаковку, которая понравилась бы всем. Они собирали детям завтраки в школу и возили их на тренировки по футболу, уроки игры на пианино и совместные игры со сверстниками. Они чистили зубы малышам и укладывали их в постели. Они превратили в искусство такую вещь, как складывание простыней на резинках, – я никогда и близко не подберусь к понимаю того, как это нужно делать. Эти женщины были преданны, они создавали такие дома, в которые тебе хотелось бежать после работы и в которые ты действительно прибегал с радостью. Я до сих пор ощущаю запах свежеиспеченных булочек, до сих пор слышу их смех с кухни, будто я и сейчас скачу на ярко-зеленом четырехколесном «червяке» от Radio Flyer. Они любили и они переживали.

Все это сформировало мое представление о том, что значит быть женщиной. Но в то же время девиз моего поколения был «Мечтай о большем!» Мы были теми маленькими девочками, которым говорили, что мы можем заниматься чем угодно и стать кем захочется. Меня сбивали с толку эти слова, особенно когда я смотрела на окружающих меня женщин, на маму. Мечтали ли они о большем? Занимались ли они чем угодно, становились ли теми, кем хотели? По ним нельзя было так сказать. Как удавалось им, с одной стороны, испытывать столько любви, а с другой – мириться со столькими ограничениями?

Моя мать до сих пор хранит красную шляпку-таблетку со времен своего первого свидания с отцом. Она хранит ее на верхней полке своего шкафа в спальне, вдали от впечатляющей коллекции шляп, что живет в гостевой комнате. Так я узнала о том, что эта шляпа – особенная. Остальные были просто шляпами. Эта была короной.

Когда я была маленькой, у меня была привычка затаскивать стул в родительскую комнату и ставить его у маминой половины шкафа. Если я вставала на цыпочки, как раз могла дотянуться до верхней полки. Я аккуратно разворачивала оберточную бумагу, расстилала ее на матрасе и подходила к зеркалу со шляпой в руке. Я много раз стояла напротив этого зеркала с красной шляпкой-таблеткой на голове. Она никогда не сидела как следует. Мне и маме было суждено носить разные шляпы.

Так что делает девочка, когда осознает, что мамина шляпа не подходит к ее голове?

Я проконсультировалась у книги неписаных правил и сразу же перешла к разделу о парнокопытных. Если я не могу быть мамой, я должна быть папой – или как минимум его мастерской имитацией. А когда ты собираешься строить свою жизнь на имитации, то лучше, чтобы она была стоящей. Тебе придется компенсировать в двойном объеме, придется достигать вдвое большего, соревноваться с другими вдвое чаще и агрессивнее. Тебе придется тратить свою жизнь на бесконечный поиск наградных лент; иначе все узнают, что ты мошенница.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7