Война через континент

Наталья Пичугина

Война через континент

ПИСЬМО

Густаво писал:

“Рионегро, Колумбия 28.11.2022

Мой дорогой и верный товарищ по борьбе и по жизни!

То, что я хочу предложить, очень серьезно и хорошо продумано мной уже давно, с момента начала спецоперации на Украине.

Слушая заявления и другие отчеты российских ведомств, я нахожу множество ошибок, которые повторяются и создают некорректное смысловое, а местами идеологическое, поле.

Мой опыт в области переводов, корректуры и озвучки на испанском языке позволяет мне выдвинуть серьезное предложение в рамках интернационализма. Говоря об интернационализме, я считаю, что в данный момент все действия, которые служат улучшению коммуникации и распространения информации с российской стороны, являются необходимой и, прежде всего, своевременной работой.

В свои почти восемьдесят лет я живу один и у меня нет ничего, кроме моей живописи в рулонах, которые не занимают много места при переезде. Мои цели и задачи сводятся к тому, чтобы участвовать и служить добрым делам и быть на истинной стороне истории… на стороне народа и великой русской Родины.

Я хочу заняться журналистской коммуникационной работой в России.

Я готов посвятить этой цели свои последние годы и принять ВСЕ условия безопасности и поведения, которые от меня потребуются, а кроме того заявляю, что деньги меня не интересуют. Я хочу навсегда посвятить себя порученной мне работе, даже без контактов за границей, в том числе с друзьями и детьми, не имея доступа к каким-либо средствам связи вне работы и даже не имея мобильного телефона или компьютера.

Надеюсь, я не ошибаюсь, когда пишу тебе на столь деликатную тему, думая, что, возможно, ты сможешь реализовать мою просьбу через соответствующие каналы в вашем посольстве.

Надеюсь, это не какие-то безумные и нереалистичные домыслы с моей стороны.

Благодарю тебя, мой верный товарищ.

Густаво Прадо.”

Эля долго сидела перед компьютером, перечитывая и осмысляя раскрытое перед ней письмо. “Сумасшедший”, – без малейшего пренебрежения думала она, пересматривая проплывающие в памяти кадры, на которых Густаво работал в Издательстве литературы на иностранных языках, в Пекине во время Культурной революции между 1966 и 1970 годами, в период больших потрясений и одного из самых трудных времен китайской революции. Позже он присоединился к информационному агентству Синьхуа, крупнейшему до сегодняшнего дня, в качестве иностранного корреспондента за пределами Китая.

Родом из колумбийской глубинки, без средств к высшему образованию, Густаво собственными силами путем самообразования стал художником и писателем, работал графическим дизайнером в издательствах США, Бразилии, Панамы, Колумбии, выставлялся и участвовал в международных конкурсах живописи, выигрывал премии, публиковал книги своих стихов. И через всю жизнь пронес непоколебимую веру в социальную справедливость и восхищение Советским Союзом. Да и чем можно было их поколебать? Его скромным происхождением? Колумбийскими партизанами? Китайской революцией? Панамской интервенцией? Бразильскими фавелами? Если все это вам о чем-нибудь говорит.

Они познакомились в Панаме в конце восьмидесятых, в условиях экономического эмбарго США, сначала частичного, а потом и полного, перед военной интервенцией, когда в стране закрылись банки, парализовало производство, не открылись учебные заведения в начале учебного года. Страна жила без наличных денег, зарплату платили продуктами, а вместо денег ходили векселя и облигации. В масштабах страны заканчивались и не восполнялись запасы продовольствия и медикаментов. Не засеивались поля на следующий год. Население ограничивало рацион питания. Американская армия стояла в полной боевой готовности в Зоне канала. Постоянно отключался свет и город надолго погружался во тьму, Эля спешила закончить статью о панамском кризисе в местную редакцию АПН при свете свечи.

В стране зародился призрак интервенции. И если оппозиция не признавала такой вероятности, называя ее ложью правительства в целях манипуляции народом, то левое движение в стране, объединенное в Единый Народный Фронт при поддержке Военных Сил Панамы создали народное ополчение, батальоны Ла Дигнидад… которые, к слову сказать, оказались единственными, кто встал на защиту страны, когда интервенция все же разразилась. Густаво входил в Генштаб народного ополчения.

Эля поразмыслила и связалась с Telegram-каналом InfoDefense на испанском, а через него с журналистом-международником Ясинским, работающим в Колумбии. Эля знала и следила за InfoDefense с тех пор, как в начале СВО его организовал военный обозреватель Подоляка, проект набирал силу с каждым днем и с каждым новым языком по всему миру. “Густаво и Ясинский найдут, о чем поговорить”– подтвердили на InfoDefense.

МАРА

– Я сказала своим: вы можете считать, как вам угодно, но меня оставьте – я за Россию и против нее не буду никогда! – громыхала Мара в телефон. – И отстали – они меня знают, а мне все равно, что они считают! – довольно похохатывала Мара и перейдя на заговорщицкий шепот, спросила: – А что там произошло, в России-то?

У Мары четверо взрослых сыновей и у каждого семья со взрослыми детьми, каждый из этого клана – против агрессии Путина, так что натиск немалый. Мара – полный ноль в политике и любых сложных знаниях, но сбить ее с толку нельзя – ее ведет мощная интуиция и столетний жизненный опыт. Мара родилась еще до Второй Мировой, но ее энергии и жизнелюбию может позавидовать любой двадцатилетний. В живописных нарядах и с цветком в мелированных волосах, величественная и при этом общительная Мара появляется на открытии своих выставок и презентациях своих книг. Четверо детей со своими семьями привыкли принимать мать как есть со всеми ее творческими, деловыми и жизненными проектами, успехом и уважением в обществе, на которых они выросли – и не прекословить.

Мара – из высшего общества. Ее отец владел кофейной плантацией в Манагуа во времена Сомосы, с которым они находились в родстве. Мара была последней из девяти детей в семье. Она выросла на плантации, среди домашних кроликов и лошадей, вольных игуан, толстопопых агути и радужных колибри, купаясь в ручье за домом, собирая упавшие манго и карабкаясь за мандаринами, болтая ногами на дереве в платье с оторванной оборкой, заводя знакомства с детьми прислуги из домика на краю плантации.

– Мая падруга,– говорит Мара по-русски и обнимает Элю на прощание. – В прошлой жизни я была русской!

Тридцать лет назад у Мары случился роман с русским дипломатом, что разделило жизнь и творчество Мары на «до» и «после». Оба состояли в браке и при детях, поэтому бурная стадия романа прервалась сроком командировки дипломата. Но память тлела до сих пор. И жизнь свою Мара взяла с той поры в свои руки и повела по иному пути.

Книги и выставки Мары приобрели экзотику русской культуры, мистически проступающей сквозь простодушную живопись самоучки, самозабвенно осваивающей живописные техники на деревянных строительных обломках – дверях, ставнях, досках причала на ближайшем к городу островке, где она за бесценок купила дряхлую лачугу.

– Не знаю, почему я это написала. – говорила Мара, – само вышло. Что-то странное, как будто Дева Мария плачет…

– Вот оно, настоящее искусство – когда душа создает! – восхитился заезжий русский галерист и устроил выставку Мары в самой престижной галерее города. С работ Мары взирали на посетителей лики русских царей, святых и сказочных героев вперемежку с библейскими персонажами, хотя Мара не ставила себе такой цели, для нее самой результат собственного творчества был неожиданным.

Мара совершила несколько путешествий в Россию и всякий раз оставалась в неизменном восторге, что дало повод удивиться нашим согражданам, не знакомым с латиноамериканским жизнелюбием.

– Она не сумасшедшая? – деликатно спросили у переводчика представители принимающей российской стороны на деловой встрече, пока Мара вышла по нужде.

Столетняя мужественная Мара встречает каждый день как Божий дар, благодарит Создателя, украшает себя живописным нарядом, ведет свой бизнес, пишет книги и картины, любит Россию, русский характер, русское искусство, русских друзей – безоговорочно и неизменно. Она знакома со всеми послами Российской Федерации своего города с начала перестройки и через одного из них подарила свою первую книгу на русскую тему президенту Владимиру Путину. Она пробивает творческие проекты Латинской Америки с Россией, ходит на все мероприятия русской общины и в особых случаях в русском сарафане. Русские напоминают ей соотечественников своей прямотой и жертвенной отвагой: Мара пережила Сомосу, Сандинистскую революцию, Ортегу. Мара – безоговорочное дитя своей страны, хотя последние сорок лет живет на родине мужа. Но в аэропорту Манагуа у нее сувенирные магазины, а кроме того она навещает семью… вернее то, что от нее осталось. И привозит деревенские кушанья от знакомой прислуги, и в затрапезном сарафане на кухне накладывает их Эле самодельной ложкой из скорлупы кокоса, как у них там принято в глубинке.

– Ммм, попробуй, это настоящее наслаждение!

Олигарх Мара…

ГОСПОДИН БАХРАМ

По-утреннему пустовал многосекторный и потому не сразу обозримый холл приемной самого престижного отеля столицы. Только на одном из диванов устроился высокий молодой человек европейской внешности и без перерыва разговаривал по телефону. Заканчивал один разговор и набирал другого собеседника. Не давая возможности обратиться к нему с вопросом. При этом он не подавал признаков, что кого-то ждет. Поэтому переводчик спокойно ждала в кресле развития событий.

Однако, когда появился с небольшим опозданием представитель другой стороны переговоров, такой же высокий и молодой человек, но уже восточной внешности, длинноволосый и по-местному приветливый, европеец встал с дивана и оказался русским предпринимателем.

– Алексей, Эля, – представил их друг другу Джихад.

Они выехали из столицы в Зону свободной торговли на другой конец канала, с Тихого океана на Атлантический, привычно не задумываясь над этим чудом света – узким материковым перешейком, по которому несся автомобиль – и поэтому не комментируя его гостю.

Сиденье в машине напоминало мягкий домашний диван, в углу которого было удобно пристроиться.

– Это лимузин,– объяснил Алексей на удивленный взгляд переводчика.

Шофер мчал машину по скоростному шоссе, гудение ветра заглушало мягкое урчание мотора. Когда они въехали в город, Эле он показался еще более разрушенным, чем двадцать лет назад, когда она приезжала сюда последний раз. Многоэтажные трущобы, разрушенные церкви, заброшенные магазины. Город постоянных социальных потрясений, оставленный правительством на произвол судьбы – центр Зоны свободной торговли мировой экономики, который мог бы стать жемчужиной всего лишь за одно свое местоположение.

– Да, ужасное место,– подтвердил Джихад.– Мы здесь только работаем.

Машина лавировала между обшарпанными домиками, пока не въехала через шлагбаум в невзрачный жилой комплекс. Они вошли в дом, ничего не ожидая.

От порога открылся не дом, а дворец из множества залов, убранных коврами и восточными вазами, скульптурами и украшениями. Лифт поднял их на второй этаж. Их провели в зал-кабинет, куда вскоре пришел господин Бахрам, бизнесмен родом из Ливана, мультимиллионер, всю жизнь проработавший в свободной Зоне канала. Отец и сын вели переговоры с Алексеем через переводчика. Эля привычно нивелировала разницу культур и характеров собеседников, поддерживая между ними коммуникацию.

На закуску подали четыре королевские креветки, насаженные друг против друга по диаметру бокальчика на высокой ножке, щедро заполненного густым розовым соусом.

Просторный балкон, переходящий из кабинета на кухню, отгораживался от внешнего мира стеклянным барьером цвета морской волны. Именно он придавал морю за балконом радостный цвет солнечного дня, на самом деле серому в этот час.

– Чья это блестящая идея? – восхитился Алексей.

– Господина Бахрама,– ответил Джихад, смягчая улыбкой гордость за отца.

– Как вы относитесь к Путину? Положительно или отрицательно? – поинтересовался господин Бахрам, переходя к основному блюду, вопреки ожиданиям, по-домашнему скромному, но обильному и хорошо приготовленному – цыпленку с приправами и рису с платаном.

Вопрос прозвучал неожиданно, и Алексей замешкался, впрочем, он очень кстати дожевывал:

– Я был против Путина до войны, и стал еще более против после начала войны. На фронте погибло сто тысяч россиян, сто тысяч украинцев и сто тысяч мирных жителей. И я не понимаю, за что.

– Видно, что вы только бизнесмен и совсем не политик,– расплылся в отеческой улыбке господин Бахрам. – А я вам скажу: я тоже не политик и вовсе никого не поддерживаю, но я чрезвычайно уважаю Путина. Он защищает свою страну.

Господин Бахрам сделал небольшую паузу – то ли чтобы отдохнуть, то ли чтобы собеседник прочувствовал сказанное. Пауза оказалась длительной, и Алексей ответил очень аккуратно:

– Мне трудно это понять.

– Я приведу один пример,– сказал господин Бахрам.– Все страны Ближнего Востока, где есть нефть – а во всех странах Ближнего Востока есть нефть, в одних меньше, в других больше – последние семьдесят лет живут под возрастающим давлением США, осуществляемым через Израиль. США душат нас руками Израиля. И мы семьдесят лет не можем от них обоих защититься.

Заканчивая переговоры, господин Бахрам, обремененный возрастом, прямой и властный мультимиллионер, поискал на высоких полках своего кабинета и достал две упаковки:

– Милая,– обратился он к Эле,– я хочу сделать вам подарок. Вы были очень внимательны.

НГОБЕ

Тэйлор – физиотерапевт, он работает в реабилитационном центре Больничного городского комплекса, лечит послеоперационных больных. Тэйлор – из чистых индейцев Нгóбе-Буглé, они обитают в почти нетронутой прибрежной зоне Бóкас дель Тóро, у границы с Коста-Рикой, его родители живут там до сих пор. У бесфамильных по традиции индейцев часто встречаются фамилии английского происхождения, доставшиеся им из американских вестернов при регистрации младенцев в государственных органах. Тэйлор общительный, лукавый и дружелюбный. Он работает сразу со всеми своим пациентами и одновременно общается с ними и с коллегами, работающими в той же комнате. Но, делая массаж пациенту, он разговаривает только с ним, и разговор его при всей открытости тем не менее деликатен и не утомляет.

В мире идет война, она давно проявилась в каждой стране и затронула каждого жителя планеты. Тэйлор – психолог, он моментально прощупывает политическую позицию пациента и удостоверившись, что она совпадает с его собственной, раскладывает международную ситуацию с Украиной так же, как это делает Лавров, Путин, Хазин и чуть ли не Пякин.

– А? Как тебе кажется?

Можно только подивиться его политической зоркости. Хотя чему удивляться: индейцы, с их психологией племени и исторической памятью, традиционно разбираются в колониальных интересах и повадках англо-саксов, их не обманешь и не соблазнишь, как российских либералов. Это ведь индейцы Нгобе последние двадцать лет чуть ли не в одиночку боролись с рудником в регионе, пока в конце-концов ситуация не вылилась в общенациональный протест в стране.

Тэйлор делает массаж кисти и пальцев, это очень больно. Но Тэйлор делает массаж лучше, умнее, внимательней и добросовестней, чем многие физиотераписты. Он учился на Кубе и очень ценит не только приобретенные знания, но и особое отношение кубинского общества к профессии и к жизни.

– В обморок не упадешь? – удостоверяется он всякий раз, когда замечает, как у пациента на руке и на лбу выступает от боли холодный пот.

Тэйлор замечает, в какой момент пациенту надо дать на полминуты отдых, и меняет форму массажа. В его руках даже в пик боли удается расслабиться, и боль ослабевает. А в последующие дни пациент будет чувствовать свои пальцы еще чуть более подвижными. Поэтому, когда заканчивается массаж, вместе с последней болью слышен непроизвольный стон:

– Спасибо!

– Молодец,– смеется Тэйлор. – Всегда терпи!

ИЗ ПРЕДИСТОРИИ

Это был самый веселый период их жизни с Максом. Почти каждый вечер они встречались в каком-нибудь арт-кафе с непременным выступлением друзей –  художников, поэтов и музыкантов. В столице все друг друга знали, таков был быт этой страны.

На одном из таких вечеров они ее и встретили. Еще было засветло, перед самым началом выступления музыкальной группы брата Макса, известного в стране мима. Незнакомая и не местная девушка в короткой юбке и таким же коротким, светлым каре пушистых волос стояла перед входом, и всеведущий Макс пошел знакомиться. Издали было видно, что во время разговора девушка ни разу не улыбнулась. Макс вернулся недовольный.

– Зовут Вета. Недружелюбная какая-то.

– Новенькая, еще не привыкла к местному радушию.

– Изо Львова. Это где?

– Западная Украина.

– Подруга Рикардо Соларте, он на радио работает.

– Кто это? – Эля тоже в то время знала еще не всех.

– Журналист, сын писательницы Марии Соларте.

– ?

– Хорошая писательница. Национальная премия по литературе. – Макс ценил талант братьев по перу.

После той встречи оба надолго о ней забыли, пока в 90-е не открылась “выставка русских художников”, которую анонсировали как современную живопись Москвы и Петербурга. На деле оказалось, любительские работы.

Макс прибыл на выставку с опозданием, после награждения своего сборника стихов на Национальной премии по литературе, и навеселе после приема. Увидев любительские работы, не соответствующие рекламному анонсу, он развел руками и вопросил на весь зал:

– Это что за фитюльки?

Рядом с ним, среди организаторов выставки, оказалась Вета, которая парировала на этот раз еще менее дружелюбно:

– Да вы просто пьяны!

Так же, как Макс глубоко ценил талант, он не выносил посредственность и чуял ее за версту.

– Даже пьяный, я лучше вас вижу подлог, обман и дискредитацию русской живописи, известную своим выдающимся мастерством и высокой духовностью!

Наутро уже трезвый дома он прокомментировал Эле:

– Устроили торговлю бусами среди индейцев, ничего не смыслит в искусстве, каких-то приятелей привезли под шумок, думали, мы тут ничего не поймем! – Вету с тех пор он окончательно записал в недруги и забыл о ее существовании.

Несмотря на то, что Вета принадлежала в городе к известной литературной семье (Рикардо, который в итоге оказался ее мужем, на радио вел свою собственную программу, а свекровь была уважаемой писательницей), сама она никак не проявлялась ни в творческой среде, ни вообще в городе.

Среди соотечественников ее тоже долгое время не встречали, пока однажды не увидели в Обществе русской культуры в качестве вице-президента и секретаря в одном лице.

Поначалу Общество русской культуры в жажде политкорректности звучало как “Общество российской культуры”. Но местные борцы за чистоту русского языка недоумевали:

– Что это за российская культура? Русскую культуру знаем, культуру народов России тоже знаем, а российскую нет.

И Общество незаметно вернулось к традиционной формулировке, которая, к тому же, совпадала с испанским вариантом названия, для которого “русский” означал и титульную нацию, и все народы России, по аналогии с Испанией и другими многонациональными государствами мира, не вызывая заморочек, как у самих россиян, в этом вопросе.

Общество в свое время организовала соотечественница из Краснодара, Марианна, культурная активистка, когда новые веяния из независимой России после развала СССР дали о себе знать и в дальнем зарубежье. Соотечественники здесь представляли собой дружную русскоговорящую семью из бывших советских республик, где по привычке никто себя отдельно не мыслил.

Общество русской культуры с момента своего возникновения категорически отказывалось расти, несмотря на старания своего президента привлечь в его ряды соотечественников, и даже через тридцать лет своего существования все также с трудом наскребало минимальное количество – трех членов, по требованию устава. Мероприятия также проводили скромного размаха и, в основном, к праздничным датам, однако их многолетнее постоянство не давало публике об Обществе забыть.

Кроме Общества русской культуры в городе работал Координационный Совет Соотечественников и несколько частных деятелей культуры и творчества, некоторые инициативы которых представляли собой крупные общенациональные и международные мероприятия.

Вета довольно дружно работала в маленьком коллективе Общества русской культуры и ездила от него представителем в Москву на Всемирные конгрессы соотечественников много лет спустя после развала Советского Союза и образования независимой Украины. Вплоть до 2014 года.

Но когда начался Киевский Евромайдан, а затем события на Донбассе, Вета на своей странице в Фэйсбуке стала публиковать в поддержку Украины статьи журналиста-оппозиционера Аркадия Бабченко, находящегося в то время на месте событий, и для Веты воплощающего истину в высшей инстанции, которую она защищала в своих комментариях достаточно яростно.

– Вета изо Львова, – вспомнили соотечественники. – Вот оно и аукнулось.

Большинство из них имели советское образование и в вопросах истории разбиралось.