Затмение

Артём Соломонов

Затмение

1

Лондон. 13 января 1939 г.

мои деяния вовсе не убийства а спасение спасение от уродства и безумия этого мира от войн и болезней от тщеты человеческого существования но если слово спасение вам не по душе то можете считать это убийством во благо аз есмь тот кому приказано освобождать страждущих от темницы их плоти

По левому берегу Темзы, в тени Лондонского моста, медленно проплывал одинокий рыбак. Его фигура, окутанная утренним туманом, напоминала перевозчика Харона.1

В этот ранний час Лондон только начинал просыпаться, а рыбак уже занимался своим привычным делом. Его лодка тихо скользила по чёрной воде, когда внезапно в свете бледного фонаря он заметил что-то красное. Приглядевшись, рыбак увидел тело молодой женщины, наполовину скрытое водой. Её насквозь промокшее красное платье контрастировало с тёмными водами реки.

С берега, с высоты Лондонского моста, открывался потрясающий вид: величественный Вестминстер с его готическими шпилями, оживлённый Саут-Бэнк с его современными инсталляциями, огромное колесо обозрения «London Eye», сверкающее в первых лучах восходящего солнца. Ниже по течению возвышались небоскрёбы финансового центра Сити и знаменитый Канари Ворф.

А дальше, на горизонте, терялись в утреннем тумане тусклые лондонские дома, погружённые в глубокий сон. Бледный свет фонарей едва достигал поверхности воды, растворяясь в густой пелене лондонского тумана.

Лицо девушки, застывшее в немом оцепенении, казалось одновременно отрешённым и умиротворённым. Она словно приняла своё решение и теперь следовала ему неуклонно. В её левой руке поблёскивал кулон на цепочке — единственное, что осталось от её прежней жизни. Изображение на фотографии, зажатой в руке, почти стёрлось от долгого пребывания в воде. Возможно, это был портрет любимого человека или ребёнка.

Рыбак осторожно прикоснулся к холодной как лёд руке девушки. От неожиданного холода он отшатнулся, но это прикосновение пробудило в нём чувство долга. На берегу он заметил смятую записку, которую поспешно развернул. Строки, написанные дрожащей рукой, заставили его содрогнуться: «Мои деяния вовсе не убийства, а спасение...»

В этот момент рыбак понял, что стал свидетелем чего-то большего, чем просто несчастного случая. Прервав чтение, он бросился к ближайшей телефонной будке. Его руки дрожали, когда он набирал номер полиции.

— Полиция! Боро-оф-Ламбет! На берегу найден труп! — задыхаясь, выпалил он в трубку.

Через короткое время на набережной появились полицейские машины. Пока криминалисты осматривали тело, инспектор Смит опрашивал свидетеля.

— Здравствуйте, мистер Томпсон, — произнёс инспектор, показывая своё удостоверение.

Билл Томпсон, пожилой рыбак с многолетним опытом, стоял перед инспектором, пытаясь собраться с мыслями.

— Здравствуйте, инспектор.

— Как я могу к вам обращаться?

— Билл Томпсон.

— Мистер Томпсон, расскажите, пожалуйста, что вы видели.

Рыбак глубоко вздохнул и начал свой рассказ. Он описал, как заметил что-то красное сквозь густую пелену тумана, как подплыл ближе и обнаружил тело девушки.

— Её рука была холоднее льда, — добавил он, — и эта записка...

— И больше ничего странного не заметили? — уточнил инспектор.

— Нет, сэр. Такой густой туман. Да и зрение уже не то, что раньше, — с усмешкой произнёс Томпсон, потирая свою седую бороду.

— Спасибо, мистер Томпсон, — с облегчением произнёс инспектор. — Вы нам очень помогли!

***

— Кто там, Джо? — устало спросил Мэтт Каррингтон, поворачивая вправо старенький серый «кадиллак». Мотор натужно ворчал, словно жалуясь на сырость и холод этого промозглого утра. Мэтт щурился, пытаясь разглядеть хоть что;то сквозь мутную пелену тумана, плотно окутавшего улицы Лондона.

— Похоже, наши! — ответил напарник, всматриваясь в густую мглу, где то и дело мелькали огоньки фонарей, вспышки камер и смутные тени людей. В этой зыбкой полутьме фигуры казались призрачными, будто сошедшими со страниц готического романа.

А позади, словно зловещий страж, высился Лондонский мост. В утреннем тумане он напоминал скелет гигантского чудовища, чьи рёбра и кости проступали сквозь завесу инобытия. Его арки и опоры терялись в сиреневой мгле, создавая ощущение, что мост не просто пересекает реку, а служит границей между двумя мирами — живым и мёртвым.

— Что-то они рановато сегодня, — пробормотал Мэтт, потирая уставшие глаза.

— Да это просто мы припозднились, — отозвался Джо, открывая дверь и выпрыгивая из машины. Он сразу же направился к экспертной группе, которая уже вовсю работала на месте происшествия.

Криминалисты мельтешили в густом тумане, точно муравьи, окружившие красавицу;бабочку, или крикливое вороньё, слетевшееся на падаль. Они сновали туда;сюда, фиксируя каждую деталь, фотографируя, собирая улики, словно пытаясь поймать ускользающие нити истины в этой вязкой, непроглядной мгле.

Каррингтон не торопился. Выйдя из машины, он захлопнул за собой дверь с глухим, тяжёлым стуком, который эхом отозвался в тишине раннего утра. Судорожно вынув из помятой пачки сигарету, он чиркнул зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло, осветив его усталое, изборождённое морщинами лицо, и тут же погасло, поглощённое туманом. Глубоко затянувшись, Мэтт повернулся в сторону Темзы. Над рекой стояла непроглядная сиреневая мгла, вода казалась чёрной и бездонной, словно поглощающей любой свет, любую надежду.

Какое-то странное и тревожное чувство овладело им в эту минуту. Оно было не просто предчувствием беды — это была тяжёлая, давящая уверенность, что сегодняшний день перевернёт его жизнь. В груди нарастала тупая боль, а в висках пульсировала нарастающая тревога, словно сама атмосфера этого места шептала о трагедии.

— Мэтт! Мэтт! — крикнул Джо, махая рукой, чтобы привлечь внимание напарника.

— Иду, — спокойно ответил Каррингтон, докурив сигарету и раздавив окурок носком ботинка. Пепел смешался с сырой землёй и мгновенно растворился в тумане.

Тем временем вдалеке слышался приглушённый разговор Джо и инспектора Смита. Их голоса звучали отрывисто, будто пробивались сквозь ватную стену тумана.

Мэтт направился к экспертной группе. Его шаги были тяжёлыми, словно каждый шаг давался ему с трудом, будто земля под ногами стала вязкой и неподатливой.

— Ну что там? — спросил он, подходя ближе.

— Да ничего, Джо, — отозвался один из криминалистов, нервно поправляя очки. — Только эта грёбаная записка с вклеенными буквами из газеты! Так себе зацепка, я тебе скажу. Да и в целом выглядит как преступление на религиозной почве, если, конечно, в этом нет никакого подвоха.

— Чёрт! — выругался Джо, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и напряжение.

И чем ближе Мэтт подходил к экспертам, тем оглушительнее и интенсивнее казалось то чувство, которое возникло ещё пару минут назад. Оно нарастало, словно волна, готовая обрушиться на него всей своей мощью. В голове звенело, этот звон становился всё громче и пронзительнее, заглушая даже шум ветра и плеск воды.

Впереди был туманный берег Темзы, мрачный силуэт Лондонского моста, мерцающие раздражающие вспышки фотоаппаратов, которые разрезали тьму резкими, болезненными импульсами света. В глазах темнело, а перед внутренним взором всплывали обрывки образов: седой песчаный берег, тёмная вода, неподвижное женское тело...

Картинка расплывалась, как во время сильного дождя, когда капли бьют по стеклу, стирая очертания мира. Но через мгновение всё начало проясняться: лицо, тёмно;каштановые волосы, прилипшие к бледной коже, фигура в алом платье, которое теперь казалось не ярким, а зловещим, пропитанным холодом реки. И золотой кулон, тускло поблёскивающий в свете фонарей.

Нет, не может быть! Это не она! Это не может быть правдой! Сердце Мэтта сжалось в ледяной комок, дыхание перехватило, а мир вокруг на секунду замер, словно время решило остановиться, чтобы дать ему возможность осознать ужас происходящего.

— Мэтт, мне очень жаль... — тихо произнёс Джо, коснувшись его плеча. Его рука была тяжёлой, словно пыталась удержать напарника от падения в бездну отчаяния.

— Эх, молодая, красивая... и такое... — в недоумении произнёс один из экспертов, разговаривая с женщиной в белом халате, стоявшей за спиной Мэтта. Её лицо было бесстрастным, профессиональным, словно она привыкла видеть смерть каждый день и научилась скрывать свои эмоции за маской равнодушия.

— Очевидно, самоубийство. Такое нередко происходит из;за тайных связей, — добавил эксперт, слегка пожав плечами.

— Вы так думаете? — спросила женщина, слегка наклонив голову.

— Да, одна моя знакомая так закончила. Сбросилась с моста, пока её муж был в отъезде. Кажется, накануне они поссорились, — продолжил эксперт, будто делясь обыденной историей, а не трагедией чужой жизни.

Но Каррингтон ещё пребывал в шоке, потому и не мог ничего ответить. Слова застревали в горле, а мысли путались, словно нити, разорванные резким порывом ветра. Он был оглушён, как тогда, во время битвы на Сомме в 1916 году, когда земля дрожала от разрывов снарядов, а крики раненых сливались в единый, невыносимый вой.

В голове Мэтта неожиданно стали воскресать воспоминания его потерянной юности: как троих разнесло на части одним взрывом, как другому оторвало ноги вместе с нижней частью туловища, и как они потом складывали всех убитых в большую воронку, чтобы хоть как;то скрыть масштабы этой кровавой бойни. Земля была пропитана кровью, а воздух — запахом смерти и пороха.

А через пару дней война забрала и Алана Бейтса — его школьного друга, с которым они сидели за одной партой и были влюблены в одну и ту же девушку.

То было светлое время, полное надежд и юношеских грёз. Время, которое безвозвратно ушло, кануло куда-то глубоко-глубоко и будто бы уже давно скрылось за многовековым слоем дёрна.

Бейтс хранил во внутреннем кармане своего кителя фотографию возлюбленной.

Ту самую фотографию, которую Мэтт позднее от него унаследовал. Она-то, в конце концов, и помогла ему выжить. Иной раз товарищ Каррингтона снимал фуражку и доставал этот потёртый снимок с изображённой на нём девушкой. И, долго вглядываясь в её милое и светлое лицо, не мог оторваться, точно очарованный каким-то сказочным существом, — прекрасной феей.

Ей была Элизабет Голден. Да, если феи и впрямь существовали, то они, вероятнее всего, имели её облик.

А ещё в неё был тайно влюблён сам Каррингтон. С тех самых пор, как она перешла в их класс и озарила собой всё вокруг. Что бы она ни делала, что бы ни говорила — всё походило на музыку и приобретало невероятную лёгкость. Она переехала из Чилтерна, где жила с матерью, сестрой и тётушкой. К этой пташке тянулись все, и со всеми она общалась, ко всем была добра.

И особенно ласковой она была с Аланом, которого местные дети часто задирали из-за его мягкого характера. Все, кроме Мэтта, которому приходилось за него заступаться. Неудивительно, что эта девушка, это воплощение доброты, нередко являлось юному Мэтту во снах.

Её тёмно-каштановые волосы заливало вечернее солнце, а большие лазурные глаза и вишнёвые губы всегда радостно блестели и как бы обещали всё самое заветное и желаемое.

Перед уходом на фронт друзья поклялись друг другу: что кто бы из них ни вернулся с войны, он должен жениться на Лиззи и сделать её счастливой, если, конечно, она ещё будет свободной.

И вот во время неожиданной атаки Алан получает смертельное ранение, когда Каррингтон и другие солдаты поют весёлую песню и громко шутят, раскуривая крепкий английский табак.

Алана принесли с разворочённым животом, из которого, точно немецкие сосиски, вываливались кровоточащие кишки. А он кричал и кричал. Звал свою мать, отца и сестёр.

Это была душераздирающая картина, в которой солдат сгорал от лихорадки и умер через сутки. На глазах у своего школьного товарища.

2

Тяжёлый, вязкий туман, словно густая серая пелена, стирал очертания Лондонского моста, превращая его в призрачный силуэт, едва проступающий сквозь мрак. Безлюдная улица исчезала в темноте наступающей ночи, будто растворяясь в ней без следа. Лишь редкие огни от проезжающих мимо «опелей» и «мерседесов» иногда мелькали на фоне чёрной, зловещей Темзы. Её воды, холодные и безмолвные, хранили в себе вековую тайну, и вид этой реки так часто вселял первобытный ужас в тех, кто долго вглядывался в её тёмную гладь, пытаясь разглядеть в ней отражение собственной судьбы.

В одном из припаркованных автомобилей сидел мужчина в шляпе. Он облокотился на руль, погружённый в свои мысли, и задумчиво выпускал кольца сигаретного дыма. Они медленно поднимались вверх, смешивались с холодным воздухом и растворялись в темноте, словно призраки невысказанных слов. В его взгляде читалась глубокая меланхолия, отстранённость от всего мира — будто он давно перестал быть его частью. Но в глубине глаз таилось что-то ещё, нечто тёмное и затаённое, что ждало своего часа.

В это же время на мосту появилась невысокая рыжеволосая девушка. Она двигалась так тихо и плавно, что казалась не живым человеком, а мраморной статуей, осыпанной опавшей листвой. Листья, всё ещё сохранившие запах осеннего дождя, прилипли к её платью, словно пытались удержать её в этом мире. Её фигура была хрупкой, почти невесомой, и в этой хрупкости было что-то до боли трогательное.

Глаза мужчины внезапно изменились. Меланхолия и отстранённость исчезли, уступив место чему-то иному — настороженному, хищному, притаившемуся, подобно зверю, который наконец почуял добычу. В его взгляде мелькнуло то самое скрытое, тёмное чувство, которое он так долго подавлял.

Он резко вышел из автомобиля, выбросив сигарету. Красный уголёк на миг вспыхнул в темноте, словно крошечная искра надежды, и тут же погас, поглощённый ночной мглой. Не теряя ни секунды, мужчина направился в сторону девушки. Он видел, как свет от неоновых фар проезжающих машин иной раз озарял её маленькую головку, опущенную, как у скорбного ангела на кладбище. В этом образе было столько печали и смирения, что на мгновение даже его холодное сердце дрогнуло. Но лишь на мгновение.

Было в ней что-то притягательное, что-то зовущее, будто она спряталась от всего мира в крошечную, хрупкую раковину, и только он мог её оттуда достать. Или разрушить.

Её тонкие, посиневшие от холода руки слабо цеплялись за грязные металлические перила, будто она пыталась найти в них опору, которой не существовало. Длинные рыжие волосы, казавшиеся ещё ярче в сравнении с её мертвенно;бледной кожей, трепал безжалостный лондонский ветер. Он свистел, завывал, проникая под одежду, обжигая кожу ледяным дыханием.

Она молила Бога о смерти. Она призывала её, шептала едва слышно, так, что даже ветер не мог унести эти слова. О да, она призывала смерть, словно долгожданного гостя, который наконец освободит её от невыносимой тяжести бытия. В её душе царили пустота и отчаяние, и она была готова шагнуть в эту пустоту, лишь бы больше не чувствовать боли.

И вот тень мужчины наконец дотянулась до неё. В воздухе повисло напряжённое, звенящее молчание, нарушаемое лишь шумом ветра и далёким гулом города. Одним резким, отточенным движением руки он столкнул её с моста. Столкнул в ту самую бездну, из которой ещё никто не возвращался.

Девушка не успела даже вскрикнуть. Её силуэт на мгновение замер в воздухе, словно пытаясь осознать, что происходит, а затем исчез в тёмной пучине реки. Вода приняла её беззвучно, лишь несколько кругов расплескались по поверхности, да лёгкий всплеск нарушил ночную тишину. И через мгновение всё снова стало спокойно, будто ничего и не произошло.

Мужчина стоял на краю моста, глядя вниз, в чёрную бездну. Его лицо оставалось бесстрастным, словно он только что совершил самое обычное дело, не заслуживающее ни сожаления, ни раздумий. Туман медленно окутывал его фигуру, стирая из памяти города ещё одну тень, ещё одну историю, которая никогда не будет рассказана.

3

Мэтт Каррингтон был человеком довольно сдержанным, если не сказать холодным. Эта холодность не была врождённой чертой — она выковалась в горниле войны, закалилась в полицейских буднях, где смерть, как и на фронте, была постоянной гостьей, будничной и оттого ещё более невыносимой. Он научился прятать эмоции за маской невозмутимости, словно это был единственный способ не рассыпаться на части под тяжестью того, что приходилось видеть.

Он жил к югу от Темзы, в той части города, которая словно существовала в параллельном измерении по отношению к блистательному, шумному северу. Пока на севере бурлили полным ходом политические страсти, гремели парады, происходили разного рода катаклизмы, возводились дворцы и открывались роскошные памятники, на юге всё было, как и всегда: здесь жили работяги, всю неделю трудящиеся на заводах, а выходные проводящие за пинтой в пабе. Здесь время текло иначе — медленнее, тяжелее, будто само пространство сопротивлялось любым переменам.

Отсюда и все развлечения рабочего класса: алкоголизм, проституция и криминал, которые пустили глубокие корни вокруг вокзалов и со временем пробрались вглубь Лондона, оплетая его улицы, как ядовитый плющ. Этот район жил по своим законам, суровым и безжалостным, и Мэтт знал их наизусть — не по книгам, а по собственному опыту, по шрамам, оставленным жизнью.

После утраты близкого человека он почти каждый вечер стал захаживать в бар «Devil’s Tavern»2, который находился на проспекте Уитби, прямо на берегу Темзы. Это место стало для него чем-то вроде убежища — или, точнее, чистилища, где можно было снова и снова переживать свою боль, не боясь, что кто-то осудит или не поймёт. Он садился за стойку и сквозь горький сигаретный туман, похожий на тот, что окутывает угрюмый Лондонский мост, пытался заглушить звенящую и острую, как зубная боль, тоску по умершей жене. По милой Лиззи, как он любил её называть. Её имя он произносил только про себя, боясь, что вслух оно рассыплется, потеряет свою теплоту, растворится в этом холодном, равнодушном воздухе.

— Гарри, вот скажи мне, почему жизнь так несправедлива? — обратился Каррингтон к бармену, уставившись в свой стакан, будто надеялся разглядеть в янтарной жидкости ответ на этот вечный вопрос.

— Не знаю, приятель, — спокойно ответил Гарри, не отрываясь от своего занятия. Он методично вытирал барную стойку, ставил в ряд чистые бокалы, поглядывая время от времени в окно, за которым сгущались сумерки, а река становилась всё темнее, почти чёрной.

— Гарри, Гарри... Добрый Гарри... Мы все так несчастны! — продолжал Мэтт, словно не слыша ответа. — Нами точно кто-то управляет!

— Кто? — прервал его бармен, слегка приподняв бровь.

— Какая-то злая и неведомая нам сила... — продолжил Мэтт, осушив бокал с холодным виски и закатив глаза, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Над нами непременно кто-то издевается. Мы как эти... слепые и безвольные марионетки в руках тирана... в руках лживого бога, который и мир-то этот создал ради своей забавы... из тщеславия. Из грёбаного тщеславия, понимаешь? И в этой куче грёбаного тщеславия тонет человек. Мы с тобой, жители Лондона, правительство... и весь мир! И война, война, война...

О да! Поначалу нам казалось, что мы сражаемся за правое дело, что с нами Бог и Правда! Но всё это не более чем фальшивка. Какие-то там один или два шиллинга, тогда как банкиры за смерть каждого британского солдата получали десятки тысяч долларов. Забавно, не правда ли?

Наши умы и нашу кровь отравили речами, сладкими, но насквозь лживыми речами о доблести воина, возрождении героизма и ещё чёрт знает чем! Боже, Гарри... мы купились на зазывающий и обманчивый голосок шлюхи, что зовётся Победой!

Чёрт побери, мы как те матросы, не способные любить, которым только и остаётся, что довольствоваться продажной любовью.

Подумать только, какой-то приказ... какой-то чёртов приказ превратил эти безмолвно стоящие тени в наших врагов, в то время как другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Слова Мэтта звучали горько, с надрывом, будто он наконец позволил себе выпустить наружу то, что годами копилось внутри, разъедая душу, как кислота.

В этот момент в бар вошёл посетитель — невысокий мужчина в сером пальто и шляпе. Он сразу сел за дальний столик, положив на него свою шляпу, и замер, словно прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь тихим гулом разговоров и потрескиванием радиоприёмника.

— Кто это? — спросил Мэтт, слегка повернув голову, но не проявляя особого интереса.

— А, этот новенький. Кажется, Эйден Браун, — ответил Гарри, на мгновение оторвавшись от протирания бокала.

— Из местных?

— Из Чилтерна. Приехал пару дней назад, всё присматривается, принюхивается, будто ищет что-то. Или кого-то.

Затем по радиоприёмнику, который стоял рядом с Гарри, после очередной джазовой композиции, объявили спецвыпуск:

«Внимание! Ещё одна жертва в районе Лондонского моста! Сегодня, 15 января 1939 года, на Боро-оф-Ламбет был найден очередной труп молодой женщины. Было установлено, что это была официантка из «Devil’s Tavern» — Виктория Митчелл. В данный момент ведётся расследование».

Голос диктора звучал буднично, почти равнодушно, будто сообщал о погоде, а не о чьей-то оборванной жизни.