Великосклепное приключение

Соколов Иван

Великосклепное приключение

Глава 1

Тихая ночь стояла над старым городским кладбищем. Разумеется, пели ночные птицы, шептал ветерок в кустах, но звуки города до кладбища не доставали. Среди старых покосившихся могильных плит и треснутых надгробий пробиралась небольшая компания. Высоченная мускулистая фигура тащила на себе странного вида чехол; низкий и приземистый некто с тяжёлым ящиком за спиной ворчал про то, что репетиционная точка в таком месте — кощунство. Тощий визгливо парировал о дешевизне аренды, а то, что издалека можно было принять за шарик на ножках, с аппетитом чавкая, пожирал подозрительно пахнущее содержимое из бумажного пакета с надписью “Гобленская ЗакусоШная”. Как в такой темноте мы чётко опознали пакет из закусочной, но не увидели самих персонажей? Всё очень просто: буквы светились нездоровым зелёным светом, который невольно заставлял задуматься о том, что же у них находится в самих снеках. Было очевидно: на рекламу “Закусошная” денег потратила в разы больше, чем на сами закуски.

Группа добралась до старого склепа, украшенного статуей могучего рыцаря, замершего в пафосной позе. Если бы не время и отсутствие обслуживания, это выглядело бы грандиозно. Сейчас же склеп был обветшалым, от меча в руках у каменного воина откололась часть и валялась рядом со склепом в колючих кустах, а фигурной ковки решётки ворот насквозь проржавели.

С чудовищным скрипом отворив одну створку, большая и мускулистая фигура прошептала низким бархатным баритоном: «Господа, кажется мы пришли», — и сделала приглашающий жест.

Юриспруденция — наука точная, но бессердечная. Особенно когда дело касается тех, у кого сердца нет уже лет триста.

В Муниципалитете всегда считали, что смерть — это не повод уклоняться от уплаты налогов на недвижимость. Поэтому, когда Городской Совет принял печально известный «Акт об Оптимизации Исторического Наследия», для нежити наступили тёмные времена. Суть закона сводилась к изящной бюрократической уловке: если владелец здания не производит дыхательных движений на протяжении ста лет и не может лично расписаться в кадастровом паспорте, дающем право на владение надземнойчастью собственности, вследствие собственной смерти, то данное имущество отчуждается в пользу города. В конце концов, мёртвым не нужны панорамные окна и лепнина на фасаде.

Именно так семейство Склеповичей лишилось роскошного верхнего мавзолея. Муниципалитет оперативно сдал его в аренду «творческой молодёжи» — по льготной ставке. И эта молодёжь принесла с собой не только дурные манеры, но и акустическое оборудование.

Впрочем, в подземной части склепа, уютно устроившейся в тени вековых надгробий, жизнь — или, точнее, её категорическое отсутствие — шла своим чередом. Вы, возможно, спросите: как склеп может быть уютным? Уют, дорогие мои живые читатели, — дело исключительно относительное. Для кого-то это мягкий плед и камин, для кого-то — три метра идеальной, пятивековой пыли и полное отсутствие сквозняков, способных разметать тщательно развешанную паутину и – Боги! – выгнать затхлый запах из старых галерей...

Пыль, знаете ли, материя куда более сложная, чем кажется. Попробуйте не вытирать её полтысячелетия. Она не просто обретёт самосознание — у неё появится ярко выраженная национальная гордость, собственная письменность и эпос о Великом Оседании. Ещё пара веков, и она бы объявила о своей независимости, признав Влажную Тряпку оружием массового поражения, а Сквозняк — актом международного терроризма.

Вот и Фрида, экономка склепа и по совместительству мама-скелет, так считала. Порядок для неё был священен, возможно, потому, что дисциплина — это единственное, что удерживает кости в относительном порядке: нежить, как никак, народ волевой.

Вопреки расхожему мнению, не вся нежить обожает истлевшие саваны, ржавые доспехи и флёр разложения. Фрида являлась подтверждением этому: она была одета в строгое, идеально выглаженное черное платье. На её голове, прикрывая чудом сохранившиеся рыжие волосы, сидел идеально накрахмаленный чепец. Кожаные туфли были идеально отполированы. Даже её собственные кости были начищены чуть ли не до зеркального блеска. На поясе Фриды висела связка ключей от самых потаённых участков склепа, которые вызывали ужас у остальных обитателей. Там водилось МЫЛО и даже стиральная доска. В её руках зловеще покачивалась чугунная сковорода — семейная реликвия, которой одинаково успешно можно было прогнать наглых расхитителей гробниц и привести в порядок замечтавшегося мужа.

Фрида занималась наведением порядка. Она расставила упавшие после побега очередного расхитителя гробниц подсвечники и безделушки по полкам, заботливо протерла памятные таблички, собрала изрядно залежавшиеся погребальные саваны родни в стирку и собиралась было проведать пауков и паутину (все таки художественно разложенная в нужных местах пыль и пауки это Традиция, остальной беспорядок Фрида терпеть не могла) , но… Скворода зловеще грохнула о стол, подняв небольшое облачко пыли.

— Лилит, золотце моё неживое! — проворчала она, оглядывая помещение. — Опять твои неуёмные эксперименты в области прикладной биологии? Ума не приложу, куда делось то замечательное семейство пауков-ткачей, которое я с таким трудом добыла на прошлой неделе. Я планировала, что они задекорируют западный угол к приходу ревизора из Гильдии Привидений!

Озорно постукивая костяшками, в комнату зашла Лилит. Это будет трудно представить, но попробуйте: нежить, которая буквально пышет жизнью. Точнее, накоторой пышет жизнь. На её черепе, украшенном непослушной спутанной шевелюрой, свито птичье гнездо. В пустых глазницах горящих мягким зеленым светом застряли веточки, а плечи, обильно покрытые птичьим помётом, кажутся укрытыми дорогим горностаевым мехом, если у вас очень плохое зрение и богатая фантазия. Лилит легким движением извлекла из... скажем так, глубины своего богатого внутреннего мира жирного трупного червяка и задумчиво скормила его нагло орущему птенцу в гнезде.

— Не знаю, мам. Пауки? Возможно, они теперь часть моей экосистемы. Или, может быть, мои новые друзья, — она махнула костяной рукой, вызвав паническое хлопанье крыльев, — употребили их на обед.

— Стоило задремать на пару десятилетий — а у тебя уже очередная семейка птах свила недвижимость в волосах. Ах, прелести жизни! Переезды, новые дома! , - продолжила Лилит мечтательно накручивая локон на фалангу.

Технически Фрида не была её матерью. По крайней мере при жизни. Однако отсутствие детей было компенсировано замечтавшейся Лилит, которая провалилась в их с Сэром Гектором склеп по невнимательности. Девушка упала в склеп, пытаясь залезть на прохудившуюся крышу усыпальницы в поисках птичьих гнёзд, картинно грохнувшись на тщательно выскобленные Фридой плиты свернула шею, но даже не заметила, что умерла. Не было ни пафосного восстания из мертвых, ни каких то ритуалов. Лилит просто продолжила жить. Или не жить.

— Лилит, мы, кажется, обсуждали уместность «жизни» дома? У нас есть репутация. Мы нежить солидная, уважаемая… А твои питомцы… ,- заворчала Фрида, но глазницы её светились мягким жёлтым светом. Всё таки Лилит она любила.

В этот момент в помещение, с сухим ритмичным перестуком костей о камень, проковылял дедушка Хулий. На его поясе звякала чернильница, а в руках он сжимал огромную книгу, переплетенную кожей какого-то очень старого и не очень удачливого бюрократа.

— ...Умирают! — скрипуче закончил он фразу за Фриду. — Доброе утро всем, кто ещё не окончательно истлел.

— Вот именно! — Фрида всплеснула руками. — А потом ты, Лилит, расстраиваешься, запираешься на добрые лет десять и отказываешься уважать фамильный прах, хороня пташек рядом с почившими родными.

— Прах к праху… — начала было парировать Лилит, но дедуля закашлялся и скрипучим голосом прервал её оправдание.

— Документально подтверждаю, — Хулий энергично сверился с фолиантом. — Согласно моему «Реестру Бесполезной Траты Эмоций», за последний век зафиксировано двенадцать случаев «Горя по Пернатым». Ты бы брала пример с меня. Я храню только то, что уже прошло стадию разложения. Я храню Традиции!

Из балахона дедушки с тихим «шорх-шорх» вылез потрепанный петушиный скелет, напоминающий неудачный эксперимент по созданию ершика для унитаза. Он был одержим духом древнего бога похоти Имада Нифогвено, которого папа Гектор при жизни изгнал в тушку птицы. Видимо, у Гектора в тот день было очень плохо с фантазией и очень хорошо с плохим чувством юмора. Петух захлопал недо-крыльями и издал возмущенное «КУ-КА-РЕ... БОЙСЯ МЕНЯ, СМЕРТНЫЙ!» — на языке столь древнем, что даже Склеповичи его не знали.

— Дед, это мерзость, — вздохнула Лилит. — Я еще выскажу папе за его идею спрятать древнего бога в тушке презренной птицы. У птицы должен быть какой-никакой мозг, а не божья искра.

— И это ты тоже говорила. Ровно двенадцать раз, — парировал Хулий, скрипя пером. — Стагнация, дорогая. Я всё записываю.

Дедушка Хулий был настоящим проклятием. Мало того, что он восстал из мертвых из чистой вредности, так как ему не выплатили все полагающиеся в его возрасте дотации, так он еще намеревался вытрясти все долги из наивной молодёжи взявшей у него в долг под огромные проценты. Юнцы полагали, что с дедушкой умрет и долговое обязательство. Как… наивно.

Формально дедушка приходился сэру Гектору каким то далеким родственником. И когда сэр Гектор умер, воспользовался законом о воссоединении семьи, переехав из крошечной бесплатной могилки в роскошный семейный склеп. Склеповичи терпели деда исключительно из за того, что весь его юридический энтузиазм был направлен вовне и вредил исключительно врагам семьи. Как раз недавно дед начал тяжбу с городом за надземную часть склепа.

Не успели чернила просохнуть на заглавной букве слова «Стагнация», как каменная дверь склепа содрогнулась. В проёме появился Сэр Гектор. Его канонический облик сурового рыцаря скрывался под горой картонных коробок, ширм, мешочков с кубиками и свитков. Сверху этой инсталляции балансировала огромная, раскрашенная вручную фигурка Виверны. Гектор тяжело вздохнул, выпустив облако ржавой пыли из глазниц, и с грохотом сгрузил всё это великолепие на обеденный стол.

— Нет, ну это просто смешно! — его голос гудел, как из пустой бочки, полный праведного негодования. — Пятьсот лет брака, четыреста сорок которых приходятся на почётное посмертие, а уважения к Мастеру Подземелий — как к живому налоговому инспектору! Вы просто встали и ушли! Мы бросили партию в «Склепы и Виверны» на самом интересном месте!

— На интересном месте, Гектор? — сухо уточнил Хулий, не отрываясь от книги. — Мы ушли, потому что партия зашла в тупик.

— Вы всего-то двадцать лет пытались договориться с каменным големом на входе в казначейство! — возмутился Гектор. — Двадцать лет — это же просто вежливое вступление! Тем более, вы сами выбрали обследовать голема, осмотреть голема, исследовать его магическую ауру, проверить его на демоничество, — Гектор начал загибать свои пальцы-костяшки.

— Пап, мы заскучали, — Лилит спасла птенца от падения в чернильницу. — Спустя десять лет голем стал действительно скучным, ведь мы проверили его навыками из всех редакций, и в нём не было НИЧЕГО!

— Заскучали?! Это был обычный голем на входе в банк! Обычный. ГОЛЕМ!, — если бы у Сэра Гектора были глаза, он закатил бы их, как любой уважающий себя мастер игры, встретившийся с непроходимым желанием игроков искать подвох во всём. — МЫ ДОИГРАЕМ ЭТУ ПАРТИЮ, ЧЕГО БЫ ЭТО НИ СТОИЛО!

Сэр Гектор, не дожидаясь ответа (которого, впрочем, ни один уважающий себя Мастер Подземелий в здравом уме и твердой памяти никогда не ждет), начал лихорадочно переставлять раскрашенные фигурки на столе, едва не сметя свитки с записями Лилит, и радостно разглагольствовать о правилах «магического урона», «проверке на выносливость каменных големов» и о том, что петух-бог Имад — идеальный кандидат на роль Барда 20-го уровня, потому что на его памяти он единственный образчик нежити, смогший развести расхитительницу гробниц на эротическую фотосессию. Его забрало при каждом слове радостно звякало, а из щелей доспехов от избытка энтузиазма вылетали испуганные моли, которые жили там с незапамятных времён.

Фрида тяжело оперлась на свою сковороду, издав тихий звук, похожий на шелест старой бумаги. Лилит медленно, очень медленно прикрыла пустые глазницы ладонью, случайно спугнув одного из воробьев, который с возмущенным писком перелетел на шлем Гектора. Дедушка Хулий, казалось, единственный сохранял спокойствие, быстро скрипя пером и добавляя новую статью в главу «Неизбежное Зло, Том IV».

Сэр Гектор был в своем репертуаре. Неуемный до приключений и опасных затей рыцарь-балагур при жизни оставался таким же и в посмертии. Благо благоразумной Фриде хватило сил переключить Гектора на настольные приключения, вместо терроризирования местного города. О чем она еще ни раз горько пожалела.

Если бы у скелетов были веки, Фрида и Лилит зажмурились бы. Если бы у них были губы, они бы вздохнули — долго, глубоко и с тем специфическим надрывом, который доступен только женщинам, прожившим с мужчиной несколько столетий подряд. Но у них были только выбеленные временем челюсти и абсолютное, кристально четкое понимание суровой истины, которую рассказчик просто обязан донести до слушателя, чтобы тот лучше понимал природу наступившей тишины:

“ Знаете, нет ничего хуже мужчины, загоревшегося очередной дикой идеей... В особенности — мужчины, у которого впереди... Вечность”.

( Ведь у живого энтузиаста хотя бы есть шанс, что он умрет до того, как доведет вас до ручки. У Сэра Гектора этого предохранительного клапана не было по определению. )

И тем не менее, они не ушли. Ни Фрида, ни Лилит не покинули склеп, не заперлись в саркофагах и даже не попытались притвориться ветошью. Они остались стоять у стола, покорно слушая, как Гектор вдохновенно описывает бонусные броски на «уклонение от расследования раскачанного на 5 пунктов».

Почему? Некромантия до сих пор не дала точного ответа.

Некоторые романтично настроенные философы склонны списывать это на легендарный женский стоицизм. Другие — на безграничную преданность семье, способную пережить даже клиническую смерть и отсутствие мягких тканей.

Но истина, как водится, пряталась где-то в районе циничного прагматизма.

Видите ли, женщины — даже те, у которых из женского осталась только въедливость и чуть другая форма костей — веками терпят энтузиазм своих дорогих мужчин и ввязываются в их самые дикие, сомнительные и откровенно самоубийственные (если бы это слово было к ним применимо) авантюры только ради одной-единственной цели. Ради того самого, священного, сияющего момента в самом финале.

Ради того, чтобы, когда план неизбежно — в 99,9% случаев — с оглушительным треском провалится... медленно скрестить руки на грудной клетке, посмотреть на поникшего мужа и произнести самым ровным, самым ехидным и пробирающим до костного мозга тоном:

«А я же говорила».

О, этот вкус абсолютной правоты! Ради него стоило терпеть не то что партии в Виверны и Склепы — но и саму Вечность. А что касается оставшейся 0,1% случаев, когда план мужчин всё-таки срабатывал... Настоящая женщина всегда найдет способ доказать, что он сработал неправильно, и всё равно произнести эту фразу.

— Хорошо, дорогой. Мы сыграем в твою игру. Хулий, будь добр, запиши в свой протокол: ровно в полночь я официально выразила глубочайший скепсис. Чтобы потом не было разночтений. Идеально выверенным голосом прошелестела Фрида.

План Сэра Гектора по спасению вечера был безупречен. И, как любой безупречный план в этом мире, он продержался ровно до столкновения с суровой акустической реальностью.

Сверху, прямо над каменными сводами, ударил аккорд.

Слово «ужасный» здесь не подходит. Это был звук, который обладал злым умыслом, плохой кредитной историей и явным намерением нарушить конвенцию об обращении с барабанными перепонками. Вибрация прошла по столу, заставив фигурку раскрашенной Виверны с печальным стуком упасть прямо в нарисованный лавовый ров.

Сэр Гектор замер. Его рука в латной рукавице сжалась в кулак. Глазницы вспыхнули недобрым багровым светом. Он медленно, с лязгом, выпрямился, пробормотал что-то про «чертовых хиппи» и, схватив свой гигантский двуручный меч, пылившийся в углу около 200 лет, шагнул к старой каменной кладке, отделявшей склеп от соседнего тоннеля.

Гектор пробил стену с грацией рассерженного носорога. За стеной, в облаке вековой пыли, предстала картина, достойная кисти безумного живописца: у микрофонной стойки, сделанной из чьей-то берцовой кости, стоял Фэлан — эльф настолько тощий, что казался двухмерным. На нём было больше английских булавок, чем ткани, а рыжий ирокез угрожал проткнуть низкий потолок.

За барабанами, тяжело дыша и потея восседал Гормандил. Природа создала эльфов легкими и эфирными, но Гормандил, очевидно, нашел лазейку в генетике — через пиво и пончики. Он был практически сферическим и казался сдобным, как булочка.

В углу, ссутулившись над блестящей медью и полированным деревом электролютней, зловеще пускающей пар и искрящей от разрядов, стоял гном Торек Железный Аккорд. Он яростно дергал струны, которые отзывались печальным «трунь» и ворчал в бороду о том, что гриф сделан из неправильной сосны.

Но звездой этого парада энтропии была басистка. Линдзи Ночная Ткачиха, темная эльфийка. Она была на голову выше остальных, широка в плечах, мускулиста сверх меры и покрыта магическими татуировками от кончиков острых ушей до тяжелых армейских ботинок. В момент появления Гектора она, в короткой рваной юбке и колготках в сеточку, выдавала невероятный акробатический трюк: изогнувшись мостиком назад, так, что её темные волосы мели пол. С выражением явного садистского удовольствия на лице она продолжала истязать толстые струны своего баса.

Сэр Гектор попытался набрать воздуха в грудь… Еще раз… А потом вспомнил что уже давно мертв. Кажется такая плохая музыка реально поднимала мертвых из могилы.

— ИМЕНЕМ... ИМЕНЕМ…

Гектор осекся. Боевой клич застрял где-то в районе отсутствующей гортани. Он опустил меч. Багровое свечение в его глазницах сменилось пульсирующим, почти ностальгическим розовым. Он прислушался к ритму, который отбивал потеющий Гормандил, и к грязным риффам ворчливого Торека. Линдзи, не выходя из мостика, вопросительно подняла бровь, не переставая играть.

— Клянусь своими сгнившими подтяжками... Я знаю этот квадрат. Я помнюэтот ритм! Гектор благоговейно уставился на группу.

— Гектор? Дорогой? Кого мы убиваем первым? Я бы предложила гнома, от него пыли меньше. — промолвила ледяным тоном Фрида, заглянувшая в пролом вслед за мужем.

— Убиваем?! Фрида! Женщина! Ты не понимаешь! Это же... это же ОНО! Я вспомнил! Я вспомнил, как это началось! Битва при Ущелье Воющей Глотки! 1236 год! Гоблины зажали нас в узком проходе. У нас закончились стрелы, закончилось масло, у нас закончились даже ругательства! — затараторил Гектор.

Лилит стряхнула штукатурку с робы и вежливо поинтересовалась в который раз: «И что ты сделал, пап?» Гектор раскинул руки и расцвел. Хотя к скелету этот эпитет о-о-очень трудно применим.

— Я приказал столкнуть на них огромный валун со скалы! Это был грандиозный, идеально круглый камень! И он покатился! Это был Камень! И он Катился! Это был буквальный Рок, и он, черт возьми, сделал Роллпрямо по фаланге гоблинов! Клянусь богами, крик, который они издали, когда он по ним проехался... Это был первый в мире дисторшн! Я ИЗОБРЕЛ РОК-Н-РОЛЛ!

Музыканты перестали играть. Фэлан поперхнулся воздухом. Торек подозрительно прищурился. А Линдзи, грациозно вернувшись в вертикальное положение, поправила бас-гитару и ухмыльнулась.

Сэр Гектор бросился к музыкантам, а в его глазницах засиял опасный золотистый огонек.

— Но вы играете это неправильно! Где драйв?! Где ярость?! Где ощущение, что на вас катится многотонный гранитный булыжник?! Эльф! — он ткнул пальцем в Фэлана. — Ты поешь, будто у тебя несварение, а не анархия в душе! Гном! Хватит гладить струны, руби их, как орочьи шеи!

— Эй, слушай, консервная банка… начал басить оскорбленный Торек

Но сэра Гектора было не остановить. Скелет метался по узкой усыпальнице как наскипидаренный.

— Я буду вашим продюсером! Я ваш менеджер! Мы едем в тур! Мы назовем его «Мёртвый Сезон»! Мы заставим этот мир вспомнить, как звучит настоящий Рок-н-Ролл!

В склепе повисла тишина. Не та прекрасная, могильная тишина, о которой мечтала Фрида. Это была тишина перед бурей. Тишина, в которой рушатся надежды на спокойную вечность.

Это был тот самый 0,1% случаев. Худший из возможных исходов. Ситуация, когда мужчина не просто загорелся идеей, а вспомнил, что именно он принес в этот мир спички.

Фрида медленно, методично стряхнула пыль с передника. Она посмотрела на мужа, который уже показывал гигантской темной эльфийке Линдзи, как правильно держать бас-гитару, чтобы ею было удобнее отбиваться от фанатов. Затем она повернулась к дочери.

— А я же говорила, Лилит. Лучше бы мы доиграли в тех проклятых Виверн. Собирай свои склянки, золотце. Мама идет искать нам беруши. Гномьей ковки. И, возможно, хороший топор.

Чего у Фриды было не отнять (помимо фамильной чугунной сковороды, которую она сжимала буквально мертвой хваткой), так это любви к своему сумасбродному мужу. Любовь у нежити — чувство вообще крайне специфическое. У живых она измеряется бабочками в животе и учащенным сердцебиением. У тех, кто лишен и живота, и сердца, любовь измеряется готовностью паковать чемоданы и следовать за супругом прямо в зияющую, орущую и дурно пахнущую бездну шоу-бизнеса.

К тому же, если посмотреть на ситуацию с точки зрения прикладной некро-педагогики, Фрида рассудила, что Лилит действительно стоило развеяться.

***

В склепе закипела бурная деятельность. Выжившие пауки и сколопендры в ужасе расползались по темным углам, скрипели сотни лет не отпираемые двери, гулкие шаги тревожили своды, привыкшие к шорохам и тишине. Гулко звучал голос Сэра Гектора раздающего хаотичные указания и пытающегося хоть как то следить за ситуацией, ругался Торек, в который раз отгоняющий страстно пыхтящего Гормандила от мешков с гномьей закусью, истерично повизгивал Фэлан, когда ему на голову сваливалась очередная, ошалевшая от движухи мокрица или иная склепная живность.

Фрида Методично складывала в сундук полироль для костей и накрахмаленные саваны.

— В конце концов, — пробормотала она себе под нос, так и не найдя гномьих берушей и взяв вместо них два мотка бинтов, — жизнь лучше наблюдать на безопасном расстоянии. Как стихийное бедствие. Одно дело — тащить всякую сомнительную, шевелящуюся биомассу в наш стерильный, уютный склеп, и совсем другое — изучать её в естественной, грязной среде обитания. Это называется «полевая практика». Как говорил один умный лич: «Цезарю — цезарево, нежити — нежитево, а живым — налоги, неврозы и кариес».

Лилит, услышав про «полевую практику», радостно захлопала в ладоши, отчего один из неокрепших птенцов выпал из гнезда, но был ловко пойман басисткой Линдзи и возвращён на базу. Девушка-скелет уже представляла, сколько увлекательных видов плесени можно найти в придорожных трактирах.

А вот метаморфоза, произошедшая с дедушкой Хулием, заслуживает отдельного упоминания в учебниках по квантовой мистике. В нашей Вселенной существуют непреложные законы физики: вода течет вниз, бутерброд падает маслом на ковер, а любое существо с толстой книгой, пером и врожденной занудностью, оказавшееся в радиусе пятидесяти метров от творческого коллектива, неизбежно становится его менеджером.

Никто не предлагал Хулию эту должность. Никто не подписывал контрактов. Просто в какой-то неуловимый момент между двумя ударами Гормандила по тарелкам Хулий перестал быть хранителем семейных Традиций и превратился в Хранителя Общака. Как всем счетоводам, бюрократам и пачкунам бумаги это удается? Черт его знает. Демонология до сих пор бессильна перед бухгалтерией.

Глав