Софья Мироедова.

Сегодня я рисую треугольник



скачать книгу бесплатно

– Как ты здесь оказался? – без притворства изумилась я. – Мне казалось, тебе не пристало бывать на мероприятиях такого рода. Да и кроме прочего, у тебя ведь нет ничего общего с музыкой! – уколола его я в тему наших вечных дискуссий.

– Ты удивишься, но я тоже увлекся музыкантами! Теперь мне ясно, что такого ты вечно в них находила! Они божественно падки на банальности! Моя новая пассия как раз из их числа – очаровательная джазовая вокалистка! Ты должна её услышать!

– Нет уж, увольте, – сухо отказала я. Со временем мое очарование этим типом перешло через разочарование и безразличие к полному отвращению. Меня раздражало всё: от его манеры излагать мысли, казавшейся мне раньше ужасно притягательной, до привычки отгибать мизинец при любом «хватательном» движении. Я почувствовала дрожь и решила, что меня трясёт от омерзения.

– Как знаешь, любовь моя! А вот и моя «фиансе», я непременно должен вас представить! – сказал он, направившись в толпу.

– Давай позже, у меня сейчас голова занята другим, – бросила я ему в ответ и отошла на безопасное расстояние. Я посмотрела вслед своему бывшему. Он, взяв под руку новую даму, проследовал к высокой темной худощавой фигуре, вокруг которой столпилось несколько человек. Он беспардонно подошел прямо к М., пожал руку и начал что-то воодушевленно ему говорить, указывая руками в разные стороны помещения. Должно быть, хватил интерьеры, решила я и повернулась к столу с канапе.

С утра я ждала часа открытия, чтобы, наконец, выпить чего-нибудь алкогольного, потому что во мне было столько кофе и чая, что мои руки начали нервно подергиваться. Но алкоголь не лез в горло, как и закуски, в изобилии представленные на фуршете. Я даже с трудом глотала, будто мое горло сжали в тисках. Едва ли переживания были связаны с мероприятием – у нас все было идеально отлажено, можно было спокойно откланяться и идти домой. Но меня било мелкой дрожью. Я начала отслеживать движение неприятного беспокойства и поняла, чем оно вызвано. Вернее, кем. К тому моменту я уже потеряла М. из виду. Мне вдруг отчаянно захотелось похлопать его по плечу и сказать, что всё идет просто замечательно. Его нигде не было. Разве что в гримерке – только там сейчас можно было скрыться от людей. Я отставила пригубленный бокал шампанского и направилась в сторону комнаты за сценой.


Внезапно погас основной свет и яркие круги прожекторов выхватили из темноты сцену. Там стоял ведущий мероприятия и, подняв руки над головой, агитировал публику аплодировать. Вяло начавшиеся, но набравшие силу хлопки, внезапно оборвались, точно по четкому движению палочки дирижера – по знаку руки ведущего. Он широко улыбнулся, как-то интеллигентно пошутил и сказал пару слов о начале программы открытия.

– Разумеется, первым делом мы хотим услышать основателя проекта, человека, без которого ничего этого не было бы и в помине! – он широким жестом пригласил М. на сцену. Тот, расправив плечи, но сведя брови на переносице, взял у ведущего микрофон и безразличным, холодным, абсолютно невыразительным тоном сказал:

– Очень рад всех вас видеть, спасибо, что пришли.

Надеюсь, наш проект может изменить что-то в лучшую сторону на музыкальной арене хотя бы у нас в городе. Спасибо за внимание, – после этих коротких слов он чётким движением вернул микрофон, коротко кивнул и ушел со сцены.

– Что ж, основатель проекта, М., выразил ёмко и очень ясно ценность сегодняшнего мероприятия! Мы движемся к общему идеалу – к лучшему для молодых исполнителей и, конечно, для их слушателей – нас с вами!


М. пропал из виду. Его темный силуэт растворился в толпе, обращенной к сцене. Ведущий продолжал рассуждать о музыке, как о самом ярком акте рефлексии общества, подводя тем самым свою речь к выступлению «молодой, но очень значительной для нашей страны группы». Я точно в панике бросилась через толпу к гримерке.

Забежав внутрь, я наткнулась на пустоту. Там стоял полумрак, свет исходил только от ламп над зеркалами. Вокруг был полный кавардак из инструментов, техники, одежды и какой-то мишуры. Не было ни души. Неужели я ошиблась, и его не было здесь? Я оглядела комнату еще раз, но, убедившись в её полной пустоте, развернулась к двери. В этот момент она открылась, чуть не ударив меня по носу.

– Ой, пардон, – это был М. – я уже второй раз за последнее время пытаюсь вас травмировать! – в его лице не было и намека на ту мрачную персону, что уничтожала гостей ледяным взглядом. Он снова улыбался, а из-за отражения в глазах ярких ламп, казалось, что в них горит озорной огонь.

– Ничего, это не самое страшное увечье, – отступила я назад, позволяя ему зайти внутрь. Он вышел на свет и закрыл за собой дверь.

Мне казалось, что за все это время моё сердце не ударилось ни разу, и легкие не совершили ни одного вдоха. Пожалуй, я надеялась на обморок. Он прошёл дальше и сел на стол, свесив свои длинные ноги и достав носками туфель пол.

– Решили сбежать от толпы? – спросил он. М. сидел против света, так что я не могла различить выражения его лица, могла лишь догадываться по интонации.

– О, нет, я просто искала свой блокнот, – бесстыдно соврала я. – Я уже думаю выдвигаться в сторону дома, сегодняшний день меня немного утомил. За вещами я заеду завтра, тут всего пара пакетов, остальное остается вам.

– Так вы уже уходите? – встал он со стола, и лампы снова выхватили из тени его лицо: с острыми скулами и глубокими тенями под линией бровей.

– Да, пожалуй, пойду – мне здесь больше нечего делать.

– Давайте, я провожу вас?

– Что вы, не стоит, я возьму такси.

– Тогда я вызову вам такси, – он полез в задний карман брюк за телефоном.

– Правда не стоит! – лениво сопротивлялась я.

– Даже не обсуждается, – ответил он и продиктовал оператору адрес лейбла. Потом вопросительно поднял брови, прося сказать направление, куда меня отвезти. Я назвала пересечение улиц, почему-то не стала называть номера дома, хотя это было довольно глупо.


На следующий день я зашла за теми пакетами, которые должна была забрать. Там была какая-то ерунда: несколько пачек бумаги, пара флешек с видео-инсталляциями и еще что-то вроде двустороннего скотча и ножниц. Я решила отнести все домой, потому что на студию в этот день я идти не собиралась. В нашей маленькой компании было правило недели: после успешно сданного проекта мы неделю избегали друг друга и офиса. Это обеспечивало здоровое продолжение работы над новым заказом. А у нас в очереди уже была пара клиентов.

Накануне ночью М. спросил, во сколько я планирую быть на лейбле – чтобы помочь мне собрать все нужное. Его присутствия, конечно, не требовалось. Но я не могла отказать себе в переживании того самого момента, когда из заказчика-исполнителя мы превращались в обычных людей: мужчину и женщину.

Пакеты были собраны, мы как-то скомкано поговорили – едва ли он выспался после открытия и еще не мог толком привести мысли в порядок. Я поблагодарила его за то, что он выехал сразу, чтобы помочь мне с такой мелочью – я вполне могла забрать все это и неделей позже. Однако мы оба понимали, что причина нашей встречи отнюдь не пакеты. Я стояла у входной двери, возле моих ног покоилась пара увесистых сумок – я могла доехать до дома на такси. Он стоял напротив, уперев одну руку в бок и подняв вторую к голове, нажимая на затылок, отчего его острые локти описывали идеальные равнобедренные треугольники. Он как будто ничего не собирался предпринимать, и я была немного разочарована. Вздохнув, я подхватила пакеты и уже открыла рот в прощании, когда он произнес:

– Давайте, я провожу вас? Ведь до вашего дома не так далеко, чтобы постоянно ездить на такси.

– Здесь минут двадцать, не больше, но я не хочу вас обременять! – в очередной раз соврала я. Я ужасно хотела, чтобы он донес эти сумки до моего дома.

– Минуту, только возьму пальто!

Я поставила сумки на пол и с торжествующим видом выпрямилась. Кажется, настал тот момент.


Мы прогулялись по замороженным тротуарам, отморозив себе носы и руки. Через полчаса он поднимался следом за мной в мою мастерскую. Я открыла дверь и впустила его: указав на место возле стеллажа, куда можно было бросить сумки.

– Благодарю, – улыбаясь, сказала я.

– Да не за что, это вам спасибо! – ответил он, тряся руками, точно пытался стряхнуть с них тяжесть моих пакетов.

– Может быть, чашку чая? – нужно было как-то спасать ситуацию, – а то, я вижу, вы совсем окоченели!

– Да, с удовольствием, – ответил он и махом снял пальто и скинул туфли, как будто мое приглашение на чай было командой «марш».


После третьей чашки мне пришлось снова поставить чайник и заварить свежего чая. М. учтиво проследовал за мной на кухню и всем видом показывал, что готов помочь в любую минуту. Хоть заваривание чая дело и нехитрое, мне был приятен этот жест. Мы просидели в моей мастерской, говоря на все возможные и невозможные темы до глубокого вечера. Он рассматривал мои холсты, эскизы и коллажи – но казалось, будто вглядывается в моё лицо. Листы моих набросков так гармонично ложились в его узкие ладони, будто они были созданы друг от друга. Я забыла обо всем: о напряжении последних недель, о неловкой ситуации в гримерной, о правилах приличия и поведения. Я просто была собой, а он, казалось, – собой. Когда стрелки намекнули на полночь, он резко поднялся из кресла, чуть не опрокинув очередную чашку чая, и сказал:

– Похоже, мне пора домой!

Что я должна была ответить? Попросить его остаться? Я решила, что это будет чересчур. Поэтому проводила его в коридор, где он невыносимо медленно стал зашнуровывать туфли и натягивать пальто.

– Ну, очень рад был провести вечер в вашей компании! – сказал он, опустив руки, когда застегнул последнюю пуговицу.

– И это взаимно, – я стояла, скрестив ноги и опираясь на косяк двери, ведущей в мастерскую. Я улыбалась, и мне не было дела до того, что будет дальше. Мне не хотелось притворяться, не смотря ни на что, между нами не осталось капли напряжения. Мы были как старые друзья.

– Наверное, теперь можно и на «ты»? – поднял он брови.

– Наверное, уже пора, – я спрятала лицо в руки от внезапной волны смеха и смущения.

– Ну, пока, – сказал М., подняв правую руку в прощальном жесте.

– Пока, – ответила я, стараясь удержать себя на месте.

Но по какому-то внутреннему порыву мы шагнули друг другу навстречу и обнялись. Крепко и по-настоящему. Словно в этом объятии было больше откровений, чем во всех предыдущих месяцах наших встреч и бесед.

– Пока, – повторил он мне на ухо.

– Счастливо, – улыбаясь в его плечо, ответила я.

Он сжал мои локти в своих ладонях и отстранился. Посмотрел мне в глаза, потом отвел взгляд и улыбнулся. И вышел за дверь.

8

– Я всегда хотела сказать, что читаю все ваши статьи в «Human» и «Arts’»! – довольно заявила девушка с первой парты.

Я вздрогнула. До лекции было еще минут десять, я пришла пораньше, чтобы загрузить на казенный компьютер фильм, который хотела показать аудитории. Короткий документ об одном из знаменитых перформансов Йозефа Бойса «Койот: я люблю Америку и Америка любит меня». Был конец семестра и у меня не было никакого желания портить студентам новогоднее настроение зачетами и домашними заданиями. Поэтому я задумала саботаж: решила поставить зачет всем, кто придет и просидит мою пару до конца. Просто так. Я планировала показать документ целиком и отпустить по домам. Это должно было быть ужасно невыносимым испытанием, отсидеть полчаса, наблюдая за тем, как человек приручает койота. В этом и была вся суть зачета – всё-таки его нужно было заработать. Конечно, с моей стороны было не честно не уведомить моих слушателей о моем коварном плане, но, судя по тому, насколько возросла посещаемость моих пар, зачет рисковали получить все. Поэтому внезапно оглушившее меня признание в чтении моей скучной колонки сбило меня с крамольного настроя.

– Благодарю, – это всё, что я нашлась ответить. – Рада, что хоть кто-то читает этот набор слов.

– Я тоже читаю! – крикнул «Обломов», всегда приходивший пораньше видимо в страхе что-то пропустить.

– И я! – тихо добавил местный «Бодлер».

– А я начала читать после ваших лекций, – сказала анемичного вида девочка в очках в роговой оправе.

– Спасибо, признаться для меня это сюрприз, – смягчилась я, немного отойдя от первоначального замешательства.


Через пятнадцать минут аудитория заполнилась до краев. По-моему, среди слушателей были даже те люди, которым мой зачет был не нужен, потому что они либо были с младших курсов, либо с других специальностей, либо не учились в Академии вовсе. Я начала задумываться, что, возможно, выбранный мной путь повествования был действительно верным и «обыватель» хотел диалога – нуждался в ощущении себя мнимым профессионалом. В такой насквозь гуманитарной области, как изобразительное искусство, это было задачей на два крепких коктейля. Так, не заметно для самой себя, я превратилась в любимого спикера местных псевдо-интеллектуалов.

– Что ж, должна вас огорчить, сегодня диалога не будет, – я почувствовала странное наслаждение отказать аудитории в том, чего она так страстно жаждала. – Сегодня мы просто посмотрим кино. Кому это не интересно, можете покинуть бал. Моим студентам, я, конечно, рекомендовала бы остаться.

Я выключила свет и включила фильм. Сама я смотрела целиком этот документ всего однажды. В остальные разы я либо смотрела его фоном во время поиска материалов для статьи, либо просто включала нарезку, если мне было необходимо сослаться на какой-то конкретный эпизод. Вообще сам по себе феномен перформанса занимал меня невероятно. Я еще ни разу не решилась провести никакого сценического действа кроме, разумеется, чтения лекций. Но у меня были кое-какие соображения на этот счет.


Пока аудитория зачаровано следила за дружбой Бойса и койота, я погрузилась в раздумья на предмет своей предстоящей выставки. Холсты были практически завершены – оставалась всего пара портретов. Но мне хотелось чего-то большего, какого-то события. Наверное, я попала под влияние собственной работы – все открытия и мероприятия непременно сопровождались шоу. Мне всегда была противна сама мысль присутствия на открытии собственной выставки. Год назад, произнося речь на презентации экспозиции в другом большом городе, я зареклась когда-либо это повторять. Меня хотели заставить рисовать что-то помадой на зеркале публично, прямо во время мероприятия, но я, будучи своенравной художницей, наотрез отказалась.

Теперь подумывала изменить тактику. Почему бы не нарисовать одну из работ, хотя бы эскизно на открытии? Я могла бы представить это не как обычное молчаливое рисование, а как мастер-класс. К тому же такой ход создавал лишний пиар-повод. Я уже мысленно выбирала портрет для рисунка, когда художника на экране погрузили на носилки и увезли от зевак на карете скорой помощи под вой сирен и аплодисменты моей аудитории.


Я включила свет: к моему удивлению все слушатели были на месте. Даже те, кто явно без энтузиазма встретил идею просмотра документального фильма.

– Что ж, я вижу мой зачет получат все. Даже те, кому он не нужен, – улыбаясь, сказала я. – Несите зачетки!


Когда я поставила последнюю подпись в зачетной книжке, ко мне подошла К. – она тоже оказалась в рядах зрителей.

– Спасибо тебе, – сказала она, шутливо похлопав меня по плечу, – я, наконец-то, посмотрела этот перформанс целиком!

– Обращайся! Ты же знаешь, я любитель «позалипать», – смеясь, ответила я. – Как ты тут очутилась?

– Не поверишь, уже трое из моих знакомых по докторской сказали что ходят на лекции к загадочной длинноногой блондинке в Академию! И что ты думаешь, они со всем своим тяжелым багажем знаний подсели на твои «диалоги».

– Прекрати меня пугать! – изумилась я. – Я, конечно, заметила увеличившееся число бледных лиц, но уверена, профессионалов бы я отличила!

– Да полно! Они ведь все молчуны. Наверняка сидят в задних рядах, приложив указательный палец к подбородку и изредка поправляя очки.

– Такие ребята действительно проскальзывают.

– Ты идешь домой?

– Да, на сегодня у меня есть только один план: последняя глава «Как творить историю» Фрая и сон, сон, сон!

– Брось, пойдем со мной в театр! У меня есть две контрамарки!

– Что за постановка?

– Понятия не имею. Надеюсь, какая-то безвкусная чушь – тогда можно будет незаметно уйти и выпить по бокалу вина в баре напротив. Это студенческий театр, тут за углом.

– Идем, – решительно заявила я, спускаясь из-за кафедры с пальто наперевес. – Что еще нужно для чудесного вечера? Документ о гениальном перформере и откровенный китч неоперившихся выпускников театрального!

– Это второй курс.

– Тем более! – громче, чем нужно, сказала я. И прибавила уже тише: – может быть, тогда сразу возьмем с собой бутылку вина?

– На случай полного краха у меня есть немного коньяка, – сказала К., кокетливо тряхнув полой пальто.


Это была современная интерпретация «Дон Кихота». Со вступления я, как обычно, приготовилась к разочарованию. И тем обидней к середине было оказаться правой. Ничего современного, кроме ломаного языка и неуместно вставленных нецензурных слов в постановке не было. Огромная толпа людей, изображающая то мельницы, то Дульцинею, была безвкусно и разношерстно одета. Была, правда, пара приятных находок вроде песка на сцене и пыли, которую из этого песка поднимала грохочущая на бегу ватага второкурсников. Но я пожалела, что ради этого потеряла приятный вечер в компании самой себя.

По пути обратно К. рассуждала об удачных аллегориях, о том, что для современных мечтателей самым страшным противником является общество, что оно гасит любую свежую мысль или идею, что все наши открытия и гении посвящены лишь одному – перемалыванию муки: комфорту и сытости масс. Я кивала, хотя в моей голове фоном звучал лишь один вопрос: «А когда было иначе?». Ничего нового в «свежем взгляде молодежи» я не увидела. Я была бы рада хотя бы продуманному визуальному ряду или стройности повествования. Но все эти мазки успешно были игнорированы в погоне за громким топотом и нецензурной бранью.


Я вернулась домой разочарованной, но, едва успев поставить чайник, получила сообщение от М. Он интересовался, дома ли я, и может ли он заглянуть на чашку чая. Я посмотрела на часы – было около десяти вечера. Спать я еще не собиралась, а чайник как раз закипал. Набрав положительный ответ, я ко всему прочему попросила захватить по пути что-нибудь к чаю. Он написал, что будет через пятнадцать минут. Эти два сообщения стерли из памяти не только неудачную постановку, но и весь день целиком. Я села в кресло и стала ждать, потому что ничем другим мне заниматься не хотелось: хотелось лишь прочувствовать каждую из этих пятнадцати минут, представляя звук его шагов на площадке, его улыбку и его трепетные и сильные объятия.

– И что, постановка оказалась совсем никчемной? – смеялся М., когда я рассказала ему о двух часах моей жизни, потраченных впустую.

– Думаю, для второго курса вполне прилично, – улыбалась я. – Но, надеюсь, что для этой грохочущей толпы это лишь переходный период.

– Ну да, все мы меняемся, – М. сидел на полу, облокотившись острым локтем на диван. Я сидела на подушках, скрестив ноги и держа в руках чашку чая.

– Да, ведь любой процесс, особенно творческий, находится в развитии, даже профессионалы всегда растут над собой.

– Точно! Какого черта, по-моему, все должно меняться. Зачем стоять на месте, это совсем скучно, – он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Он улыбался. Я в очередной раз не могла объяснить себе, что в них: предложение, сомнение или пустота? Надумала ли я себе его чувства к себе, или они были реальны? Если у него не было тех мыслей относительно меня, в которых я его подозревала, то зачем все это? Вопросы без ответа блуждали в моей голове, глухо ударяясь о стенки сознания.

– Кстати, а ведь это тоже можно считать ростом: ты что-то сделаешь, что кажется тебе невероятно крутым, а через какое-то время хочется это сжечь. У тебя было такое?

– А у кого не было? Наверное, это нормальный процесс.

– Как насчет того, чтобы принимать своё прошлое, принимать плоды своего развития?

– Ну, одно другого не исключает.

– Как же так? Если ты хочешь уничтожить эти плоды, значит ты их ненавидишь и не принимаешь.

– Хм, тоже верно. Тут наверное важно пережить этот момент отрицания. В конечном итоге, оглядываясь назад глупо о чем-то жалеть.

– Да, жалеть глупо. Хорошо видеть причину и следствие. Мне кажется, нужно понимать, зачем те или иные периоды присутствовали в творчестве. Не просто закрывать на это глаза, а принимать, что в прошлом году я научилась рисовать круг, месяц назад я научилась рисовать квадрат, а сегодня я нарисовала треугольник. Это в свою очередь приведет к тому, что благодаря всему этому опыту завтра я нарисую такую фигуру, которая сможет быть кругом, квадратом и треугольником одновременно, – я задумалась, верно ли я формирую свои мысли.

– Ты хочешь сказать, что разные периоды могут взаимопроникать и влиять друг на друга?

– Да!

– А почерк? Думаешь, почерк остается всегда одним, или его тоже можно поменять? Просто это очень близко к моим мыслям о сочинении музыки…

– Я думаю, что от почерка никуда не деться. Наверное, это и хорошо и плохо. Эксперты узнают художника по его манере рисовать кисти рук, а художник положит всю жизнь на то, чтобы нарисовать их иначе.

М. посмотрел на свою свободную руку, лежащую на полу, потом перевел взгляд на мои руки, обхватившие пустую чашку.

– Видимо, наши с тобой руки рисовал один и тот же художник, – сказал он. Я отняла руку от чашки и, раскрыв ладонь, посмотрела на неё. Наши кисти действительно были похожи, но мои пальцы были острее, как будто заканчивались подточенными карандашами. М. взял мою руку и приложил ладонью к своей. На фоне его мужской кисти моя ладонь казалась уже и меньше. – Странно, я думал твои пальцы длиннее, – констатировал он результат сравнения, не отнимая руки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5