Софья Мироедова.

Сегодня я рисую треугольник



скачать книгу бесплатно

– Конечно, не страшно, проходите, – я сделала усилие, сравнимое с восстанием из мертвых, чтобы подняться из-за стола и пригласить его в переговорную. – Как ваш день?

– Признаться, он только начался, так что у него еще есть все шансы, – ответил он, стягивая черное пальто. Его комментарий заставил меня улыбнуться: после нашей вчерашней встречи я не могла уснуть до пяти утра и сама поднялась на ноги не так давно. Стоит ли упоминать, что в нашей общей бессоннице мы не упустили шанса продолжить общение в переписке. Я понимающе улыбнулась и кивнула.

– Чай или кофе? – спросила я, вспомнив, что галеристка А. добавила к списку кальвадос.

– Кофе, если можно.

Я схватилась за этот «кофе» как за спасательный круг.

– Сейчас принесу! Ж. пока посвятит вас в детали! – она как раз подошла с папкой пробных оттисков.

Пожалуй, слишком резко развернувшись, я не менее резко кинулась на нашу крошечную кухню к кофемашине. Эти спасительные несколько минут можно было тяжело дышать и уговаривать себя, что я всего лишь немного помешалась, это пройдет так же быстро, как симпатия в школьном летнем лагере. Но дрожащие руки не давали себя обманывать, я попала серьезно. Было совершенно не ясно, по какой причине и насколько.

– Ваш кофе, – поставила я чашку на стеклянный стол перед М. – Ж., прости, может быть тебе тоже что-то принести? – в надежде посмотрела я на коллегу.

– Нет, спасибо. Я уже выпила столько чая, что в меня едва ли поместится обед.

Я пожала плечами и облокотилась на стол, заглянув в образцы, разложенные перед нашим клиентом. Он взял чашку и отпил большой глоток – так, словно последние десять лет его мучила жажда. Потом скользнул свободной рукой по эскизам: его худые длинные пальцы перемещались с одного листа на другой, при этом он явно что-то объяснял, но я ничего не слышала. В голове просто стоял гул его голоса, точно все слова слились в один поток.

В напряженном обсуждении прошло еще полчаса. Удивительно, во время вчерашней прогулки мне казалось, что мы близки настолько, что могли бы просто молчать и нам было бы хорошо. Я чувствовала себя просто и защищенно, не было ни намека на тревогу. До тех пор, пока он не коснулся меня своими бледными тонкими ладонями. Почти женственными, но при этом едва ли я видела более мужественные руки. С вычерченными сухожилиями, проступившими крупными венами, узловатыми суставами. И до настоящего момента напряжение этого прикосновения не давало мне покоя. Такое тонкое ощущение абсолютного понимания и родства теперь скрылось за оглушительным электрическим воем. Как в июльский полдень гудят на солнце линии электропередач, так сейчас гудело в моей голове.

– Хочется раскрыть им глаза на весь горизонт музыкальных стилей, хочется верить, что все можно изменить! Что вся эта масса поймет, что есть что-то большее, чем музыка в маршрутке, – говорил М. В его голосе была уверенность и нотки обиды. При этом он говорил без вызова, а как бы просто констатируя факты. Я кивала, потому что ровно те же мысли посещали меня во время рассуждений об искусстве.

Внутренне содрогнувшись масштабу его замашки, я тяжело вздохнула: мне тоже хотелось верить. Может быть, это и было у нас общего – идеалистическое представление об обществе?

– Да! – широко улыбалась Ж. – Поэтому мы выбрали яркий акцент, чтобы привлечь внимание! Сперва мы хотели построить всю визуальную концепцию на черных и серых тонах, – посмотрела она на меня, – но потом пришли к выводу, что яркий акцент просто необходим! Ведь мы же общаемся с широкой публикой! Конечно, если бы мы делали проект для себя, графитового было бы вполне достаточно!

– К сожалению, это правда, – неожиданно разочарованно произнесла я вслух свои мысли. – Но ведь и лейбл вы открываете не для того, чтобы разориться на постройке идеала?

М. молча посмотрел на меня – разоряться он явно не хотел. Похоже, я наткнулась на больную тему.

– Хотелось бы совместить, – ответил он, отведя холодный взгляд. – Вы вот в своей студии ведь делаете клиентские работы, но при этом выражаете свои идеалы. Вы читаете лекции по искусству ведь не просто так, а с тем же посылом, что и я – вы просвещаете массы.

Я улыбнулась:

– Конечно, даже худрук подчеркнуто заявила в какую миссионерскую историю я вписываюсь. Пожалуй, вы правы, нельзя терять надежду!

– По крайней мере, пока, – улыбнулся М., глядя на стол. Потом перевел глаза на меня, это был очень жесткий, но очень выразительный взгляд. Я оказалась словно обнаженной перед ним, со всеми моими линиями электропередач и надеждами на мимолетную слабость. Он будто вскрыл меня этим острым взглядом. Внутренне я дрожала, перебирая его последние слова в голове: что он имел ввиду «по крайней мере, пока» – он говорил о миссии или о нас? Что значил этот новый сверлящий взгляд?

– Что ж, вот, кажется, мы все вам показали! – развела руками я и скрестила их обратно на груди.

– Вы еще обещали дать потрогать пластинки.

– Ах, да, – я так надеялась, что он о них не вспомнит и поскорее уйдет. В то же время мне хотелось, чтобы он задержался здесь до конца дней. Чтобы каждый раз, приходя в студию, я бы видела его, перебирающим эскизы и пластинки. Чтобы у него не было никаких дел, кроме меня. – Сейчас я принесу коробку!

– Вам помочь? – он, конечно, догадался, что ноша должна была быть довольно внушительной для моих тонких рук, которые сегодня едва поднимались.

– Буду благодарна!

Ж. собрала эскизы обратно в папку и сказала, что за ней уже приехали – сегодня она уходила пораньше. Такого предательства я, конечно, от неё не ожидала. Конечно, она трижды за последние пару дней напоминала мне об этом вечере. Я натянуто улыбнулась и передала ей лист с таблицей по мероприятию, который остался на моем столе. Она ушла собирать вещи, а я, указав рукой в сторону кладовой, объяснила М. откуда достать пластинки.

– Как, по-вашему, Уорхол творил от души, или все его искусство – сплошь коммерческий расчет? – спросил М., сидя напротив меня и рассматривая пластинку Velvet Undergound.

– Думаю, он возвел коммерцию в искусство, – улыбнулась я.

– Но где тогда грань?

– Никто не знает… Или знает только художник. На первой лекции в Академии мы как раз рассуждали о том, что же такое искусство сегодня.

– И к какому выводу пришли? – он пристально посмотрел на меня, похоже, ему действительно был интересен разговор.

– К тому, что сегодня границы слишком размыты. Искусством может быть что-то личное, хотя, возможно, всё еще справедливо заявление о том, что никакое творение не станет искусством до непосредственной встречи со зрителем. Насколько широким должен быть этот зритель, тоже не понятно.

– Ну вот, например, этот парень, который откусил себе язык на площади, он – художник, по-вашему?

– Здесь важен контекст, – ответила я.

– Но вот лично по-вашему?

– Конечно, я считаю его ярким акционистом современности. Здесь важно знать исторический фундамент.

– Обществу-то его действия совсем не понятны, более того, временами ужасающи или оскорбительны.

– Есть две стороны медали: акция невозможна без общества, так как исследует его и на все сто процентов несет социальный или политический посыл. При этом во многом перформеры и акционисты – художники для художников. Первым таким парнем был Марсель Дюшан, помните его рэдимейды?

– Писсуар?

– Да, перевернутый писсуар, велосипедное колесо и так далее. Он делает заявление, что заниматься искусством теперь может кто угодно и как угодно.

– А живопись есть у него?

– У Дюшана есть, но у многих его последователей только акции, инсталляции и перформансы – это такие же серьезные виды искусства, как и живопись.

– Вообще, выходит у вашего изобразительного искусства очень много общего с музыкой, – вздохнул он, отложив пластинку. – С одной стороны у группы есть желание быть известной, с другой – нести оригинальный, личный посыл, который может быть непопулярен в нашем обществе. И вот как найти идеальное сочетание, в этом, наверное, и заключается профессионализм.

– А может быть, нет.

– В смысле?

– Если художник или композитор пишет гениальные произведения, то совсем не факт, что они будут востребованы обществом. Он банально может быть плохим торговцем…

– Да, здесь я полностью с вами согласен, – живо закивал М. – Слово не правильное, «профессионализм», должно быть какое-то другое. И это ведь не просто «коммерческий успех»… А «своевременность», наверное. Если гений или талант создает что-то востребованное, значит он на волне своего времени.

– Пожалуй…

– А если нет, значит…

– …значит Ван Гог, – грустно улыбнулась я, глядя на стопку пластинок, расположившуюся на столе.

– Да, – кивнул М.

– Ну или просто бездарность, – мы засмеялись. Я предложила налить по чашке чая и закончить осмотр привезенных виниловых пластинок.

6

Журнал «Human» был самым хипстерским изданием в стране. Хотя, пожалуй, найти его можно было только в паре-тройке крупных городов. Это упущение редакция с лихвой компенсировала подпиской на цифровую версию. Он отличался красивыми обложками с невероятно живо смазанными снимками: балерины в танце или кадр из горного путешествия, портрет бородатого юноши в коричневом свитере на фоне осеннего леса и тому подобные зарисовки «из жизни». За последние пару лет я разжилась там целой полосой. Сперва я писала короткие заметки на последней странице – обзор выставок среди прочих городских анонсов. Со временем редакция расположилась ко мне с таким доверием, что порой предлагала написать очерк на целый разворот о какой-нибудь новой инсталляции Антонио Оле с венецианской биеннале.

Мне нравилась эта работа. Кроме давно известных мне художников я узнавала море новых имен, а вместе с тем углублялась в изучение искусства. Я часто задавалась вопросом, почему мне так интересно исследование работ коллег по мастерству – ведь я по большому счету сама творец, а не историк искусства. Каждый раз решала, что, должно быть, я искала свой собственный мотив, смысл заниматься созиданием – для этого мне нужно было разузнать обо всем богатстве уже существующих вариантов.

Передо мной на стойке бара лежал последний выпуск: как раз вышла статья о параллелях в современных перформансах. Сейчас я листала планшет и делала заметки в блокноте о новой статье – о скульптуре и портрете Луиз Буржуа на фоне её трогательных фаллических «грибов» и размножившихся по всему миру пауков. Редакция снова хотела первый план плюс обзор и сравнения. Я вспомнила предложение Н., читать моим студентам лекции по темам своих статей – и она меня ужаснула. Идеи редакции, казавшиеся мне такой прозой, осели бы фундаментом восприятия искусства в юных, не окрепших умах. Я вздрогнула и приказала себе забыть эту мысль, перелистнув очередной обзор с последней ретроспективы работ Буржуа.


Меня хлопнули по плечу, я обернулась. На стул рядом со мной опустилась К. – моя подруга со студенческих лет, мы три года делили одну комнату и каждый вечер, пропустив по бокалу вина, пускались в нестройные рассуждения об искусстве, литературе и кинематографе. Сейчас она строила карьеру арт-агента. После Университета она некоторое время успешно читала лекции по искусству и блистательно защитила докторскую. Она была тоща, как жердь, во всем её виде было что-то извиняющееся, хотя речи её были очень эмоциональны и ярки. Насколько я помнила, одно время она участвовала в политических пикетах, была арестована, продержана неделю в отделении, допрошена и отпущена. Конечно, никакой угрозы она не представляла, К. была всего лишь еще одним романтиком-идеалистом.

– Привет! Ты уже заказала что-нибудь? – спросила она, стягивая малиновый берет и встряхивая короткими светлыми волосами.

– Нет, жду тебя! – улыбнулась я. – Пересядем за столик?

– Давай!

Мы встретились в еврейской закусочной на углу пяти пересекавшихся улиц: здесь отлично кормили и цены были ровно по карману угасающей богеме. Поэтому и публика собиралась здесь соответствующая – сплошь евреи и интеллектуалы.

– О, как раз вчера читала твою статью! – сказала К., кивнув взгляд на журнал, который я скручивала, чтобы переместиться за стол.

– И как ты её находишь? – спросила я. Как ни странно, мнение давней подруги имело для меня значение. Хотя, по большому счету, мне были глубоко безразличны мысли окружающих обо мне или моей нехитрой деятельности.

– Ну, не смотря на банальность очередного упоминания Абрамович, вполне любопытные соображения. Особенно мне понравилось, как ты сочувствуешь Бердену, который и не знает, насколько похож на Бердмена Иньярриту. Терпеть не могу каламбуры, но этот очень трагичен.

– Ты всегда умела найти верные слова!

– А еще, конечно, смешно, что ты вспомнила про «Sex and the City»! Сколько этому сериалу уже, лет сто?

– Но согласись, он по-прежнему актуален.

– Как и Абрамович! Кстати, странно, что она самолично не снялась в эпизоде со своим перформансом. Канал нашел бы адептов и среди интеллектуалов!

– Прекрати, каждый занюханный интеллектуал ночью под одеялом просматривает избранные серии. Наверное, в редакции правы, именуя сериалы новым жанром искусства.

– Будешь фалафель или шакшуку? – поинтересовалась К., заглядывая в меню.

– Сегодня яичница максимально соответствует моему разбитому состоянию. Прости за эти ненавистные тебе каламбуры, но ты помнишь, я всегда любила аллюзии и длинные тире.

Бар был частичкой Израиля. Оказавшись там первый раз, я словно перенеслась в Тель-Авив с его граффити, модной молодежью, обшарпанным баухаузом и полуразрушенными коробками домов, сооруженными наспех на пару лет, да так и прожившими до нового столетия. Даже антураж открытой кухни напоминал о барах и закусочных в изобилии томившихся на местных рынках. Я была там лишь однажды, но сухой воздух святой земли впитался в моё существо навсегда.

– Как идет работа над новой серией? – спросила К., когда мы сделали заказ.

– Идет потихоньку, почти закончила. Хотя, сама знаешь, в финале все кажется ужасно неинтересным.

– Да, у вас, художников, невероятно изменчивая химия «мыслеобразования».

– И что самое смешное, с этим ничего не поделаешь. Что еще вчера казалось гениальным, сегодня оказывается клочком банальщины.

– Ну, просто нужно скорее продавать эти клочки и двигаться дальше!

– Наверное, ты права…

– Ты уже договорилась о датах выставки?

– Да, уже подписали договор и назначили дату.

– К какому же дню мне готовить свое сердце?

– Еще не скоро. На этот раз открытие планирую на день рождения. Пожалуй, заведу такую традицию.

– А что, отличный план – не нужно выбирать, кого позвать и с кем говорить! Зовешь всех, а сама преспокойно греешься в лучах славы. Так на открытиях можно услышать море гадостей о работах, а в День Рождения люди все же как-то учтивей.

– Я об этом не задумывалась, – честно призналась я.

– Ни секунды не сомневалась. Ты вообще о людях редко задумываешься.

– Эти слова прозвучали бы обидно, если бы данная черта не была у нас общей, – мы хитро переглянулись и засмеялись, вспоминая университетские будни, прогулы, неадекватные выходки и отсутствие последствий.


Мы просидели за обедом еще около часа, рассуждая об искусстве и политике. К. говорила, что как только она станет агентом с мировым именем, непременно сделает на мне деньги – а пока… пока оставалось довольствоваться положением нищенствующей интеллектуальной богемы. Весь вечер я намеренно говорила обо всем кроме работы и увлечений на личном фронте, хотя эти темы ужасно сложно избежать в разговоре со старой подругой. Я посетовала на последний роман, получила резкий смешок в ответ на это:

– Сколько уже можно поражаться своему разочарованию? Тебе ведь не разбили сердце, забудь этого неудавшегося принца-материалиста. Пора уже найти кого-то нового, – заявила К., оглядывая бар. – Вон, к примеру, симпатичные ребята!

– Перестань, мне сейчас совсем не до этого. Расскажи лучше, как вы съездили в Будапешт! Так ли он «оцыганен», как нам всегда мечталось?

7

Конец декабря радовал ледяными тротуарами и абсолютным отсутствием снега. Пейзаж за окном не изменился – лишь по утрам увядшую траву изредка украшали заморозки. Мороз был переменчивым: то город заливало дождем, то на утро сковывало льдом. Мы с М. виделись еще несколько раз за последние две недели. Однако все вопросы были максимально приближены к рабочим.

Каждую встречу я наслаждалась нашей негласной договорённостью: пока проект открытия не будет реализован, ничего не произойдёт. «Только представить – это было бы ужасно непрофессионально!» – думала я, улыбаясь. М. тоже постоянно улыбался. На последнем брифинге всем своим видом и поведением ликовал «осталось совсем чуть-чуть!». Мужчина с бледно-голубыми глазами, порывистыми, но замедленными движениями постоянно ловил мой взгляд, а поймав его, щурил веки улыбкой, сохраняя при этом полную серьезность и рабочий настрой.


Вот, настал день Икс, материалы были перевезены на площадку, выставка смонтирована, приглашения разосланы. Необходимо было довести кое-какие мелочи. Мы с Ж. бегали из стороны в сторону, наводя лоск. Она с тряпкой и спреем для стекла в сотый раз протирала черный багет, заключавший за сияющим блеском виниловые пластинки, первые афиши культовых групп и принты известных художников поп-арта. Я с замиранием сердца в миллионный раз перечитывала буклеты – всегда есть риск найти опечатку в последний момент. Нужно было проверить видео ряд и оформление помещения. Каждый раз под оригинальное мероприятие мы выпускали аутентичные таблички-указатели, чтобы облегчить гостям навигацию по площадке. Многие потом оставляли наши таблички на постоянной основе. Наш посыл был в том, что во время мероприятия с четким расписанием, которое могло длиться всего пару часов, гостям точно может не хватить силы воли искать нужную комнату или угол, даже если при других обстоятельствах они бы непременно туда забрели. А поскольку любое открытие такого рода обычно включает фуршет, сцену и целый ряд стоек партнеров, событие рисковало превратиться в плохую версию «Алисы в стране чудес» с десятками «Алис», слоняющихся в поисках сами-не-знают-чего.

– Привет! – сказал М., когда я случайно столкнулась с ним в коридоре по дороге к сцене. Мы уже виделись сегодня, но он часто говорил «привет», когда хотел акцентировать мое внимание и что-то обсудить.

– Привет, – улыбнулась я, расслабив сведенные от рабочего напряжения брови.

– Ну, как всё идёт? – пожал он плечами, оглянувшись по сторонам.

– Пока вроде порядок. Но на самом деле Вам и куратору открытия видней, – пожалуй, слишком сухо ответила я. – Мы готовы, я просто лишний раз проверяю, всё ли на местах.

– Я заметил, Вы уже в третий раз идете проверять оформление сцены.

– В четвертый, – опустила я глаза и смущенно улыбнулась. – Так, чтобы уж наверняка.

– Вам не кажется, что вся эта история – один, даже не слишком большой, фарс?

– Что Вы имеете ввиду? – удивилась я. Мне казалось, его желание открыть лейбл было довольно искренним.

– Не знаю, слишком много лоска и пафоса. Всё это кажется мне шелухой и перебором.

– Мы обсуждали визуальную концепцию несколько раз, и Вы были довольны, – я даже недоуменно опустила руки с телефоном и блокнотом.

– Нет-нет, я ни в коем случае не имею ввиду вашу часть! – мягко и быстро заговорил он, подавшись вперед и чуть приподняв кисти рук, точно хотел взять меня за плечи. Я отступила на полшага.

– Тогда в чём заключаются ваши сомнения? – наклонив голову на бок, спросила я.

– В концепции лейбла. Он выглядит слишком модным и напыщенным, как какой-то мыльный пузырь. Поэтому кажется обманом. Я хочу говорить честно. Хочу, чтобы люди, которые придут, не просто выпили и повеселились, а прониклись идеей!

– Это похвальное желание. Я тоже так думаю, когда беру новый заказ или пишу в журнал. И хочу верить, что это что-то меняет.

– Думаете, этот ничтожно крошечный лейбл может что-то изменить?

– Я хочу верить, – посмотрела я прямо ему в глаза. Он не отвел взгляда. Во мне была какая-то странная уверенность в том, что мы оба понимали предмет разговора. Это была не только беседа о наших проектах, а нечто большее. Словно мы могли читать мысли друг друга. Этот взгляд длился чуть дольше, чем должен длиться взгляд двух профессионалов в рабочей обстановке.

– И я хочу верить, – ответил он, улыбнувшись глазами.

– Что ж, мне еще нужно…

– … в четвертый раз проверить сцену, я помню, – медленно кивнул он. – Увидимся.

– Конечно, – я сжала телефон в руках так, точно пожимала его руку, и, оттолкнувшись носком от скользкого пола, пошла к сцене.


Через три часа светлый лофт со стенами, выкрашенными графитово-серой краской, открыл свои двери для первых посетителей. Обычай требовал, чтобы хозяин приветствовал гостей, говоря каждому пару-тройку приятных слов. Но М. мрачно сидел возле стойки администрации и бросал уничтожающие взгляды на каждого вновь вошедшего. Он был по традиции облачен в чёрное, но сегодня этот чёрный выглядел не элегантным, а пугающим. Я наблюдала за ним со стороны, изредка ища его взглядом в растущей толпе светских завсегдатаев. Пиар-агентство потрудилось для него на славу – здесь были все золотые рты города. Они уплетали мини-сэндвичи, давились перчеными шотами, пережевывали оливки в своих «Маргаритах» и со знанием дела брызгали слюной на только что отполированные афиши легендарных банд.

– Дорогая, кого я вижу! – услышала я мягкий, струящийся голос со слабиной в «р» и обернулась – это был он, герой моего последнего романа. В смокинге с атласными лацканами, при бабочке, с его вечной белозубой улыбкой и двумя бокалами шампанского: один он предложил мне. Он состриг свои кудри, зато отпустил бороду. Возможно, если бы не голос, я едва узнала бы его.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5