«Чистый, теплый ад»

Снежана Зима

«Чистый, теплый ад»

Глава 1: Колючий рассвет

Шесть утра. В комнате стоял колючий, промозглый холод, пробиравший до самых костей. Шестилетняя Софа открыла глаза и сразу поняла – день будет трудным. Это знание жило где-то глубоко в подложечке, горьким, тугой комок. Она села на кровати и окинула взглядом комнату, залитую бледным предрассветным светом. Мамино место было пусто, брат Саша спал, прижавшись к стенке, его дыхание было едва слышным.

«Опять ушла», – пронеслось в голове привычной, усталой мыслью. Но, затаив дыхание, Софа уловила приглушенные голоса и звон стекла с кухни. Значит, не ушла. Значит, привела их сюда. Она медленно спустила с кровати закоченевшие, будто чужие ноги и вышла в коридор. Кухня встретила ее едким, удушливым коктейлем из запахов: перегар, сигареты, что-то кислое и затхлое. За столом, под слабым, безжалостным светом голой лампочки, сидела мать в окружении каких-то людей. Их лица расплывались в утренних сумерках, будто тени. Софа, не глядя на них, подошла к рукомойнику, с силой дёрнула железную дверцу. Ледяная вода обожгла лицо, но не смыла тяжести, что лежала на душе камнем.Мать, заметив ее, что-то промямлила, но слова слиплись в невнятную, пьяную кашу. Язык не слушался ее. У Софы внутри все сжалось – от жалости, от злости, но слез уже не было. Они высохли давно. Она чувствовала себя старой, изношенной, как будто ей не шесть, а все шестьдесят.

Глава 2: Двое в крепости

Вернувшись в комнату, она залезла под толстое, грубое одеяло и притулилась к спине брата. Саша тут же проснулся. Первым его вопросом, выданным испуганным шепотом, было:

– Мама пьяная?

Даже он, в свои пять, все уже понимал. В его голосе звучала не детская любознательность, а горькая осведомленность.

– Да, – так же тихо, будто боясь спугнуть тишину, ответила Софа. – И там чужие.

Они лежали, прижавшись друг к другу, и ждали, как всегда. Ждали, когда кошмар за стеной закончится, растворится в утреннем свете. Вскоре Саша захныкал, что хочет мультики. Софа с тяжестью, будто поднимая непосильный груз, поднялась, нашла на тумбочке старые, затертые пласкогубцы. Телевизор-«телескоп» не включался с кнопки. Две минуты возни, дрожащие от холода и напряжения руки – и наконец экран ожил, заполнив комнату дешевой, неестественно яркой анимацией. Это был побег. Хрупкий и ненадежный.

Но мультики не могли утолить голод.

– Я есть хочу, – заявил брат, и в его голосе была простая, неотступная правда.

– Надо ждать, пока они уйдут, – устало прошептала Софа, и ее слова повисли в воздухе знакомым приговором.Она подкралась к двери, прислушалась. Тишина, ставшая вдруг зловещей. Приоткрыла на щель: на кухне никого, только мать спала, склонив голову на заляпанный, липкий от пятен стол.

– Пошли, все ушли.

Софа подошла к матери, тронула ее за плечо. Кожа была холодной и влажной.

– Иди в кровать.

Та что-то пробормотала сквозь сон и, пошатываясь, поплелась прочь, оставляя за собой шлейф тяжелого воздуха. Софа закрыла за ней дверь, осталась один на один с последствиями чужого, громкого веселья. Воздух был отравлен. На столе – крошки, окурки в блюдцах, бурые пятна от чего-то давно пролитого. Мир после битвы, в котором победителей не было.

Глава 3: Пятнашку на выживание

Брат не унимался. Открыв шкаф, Софа нашла лишь засохший, каменный хлеб. Разломила его пополам с глухим стуком, налила в кружки остывший, темный чай. Пока Саша жевал свою порцию, с трудом размачивая хлеб во рту, она пыталась привести кухню в порядок. Среди хлама, среди окурков и крошек, ее пальцы наткнулись на смятую, грязную пятнашку. «Ого, деньги», – безрадостно, почти механически подумала она и сунула купюру в карман. Эти пятнадцать рублей не были богатством. Это был вопрос выживания. Маленький шанс.Понимая, что этого мало, она повела брата к соседям – бабушке с теткой. Те жили за стенкой, в таком же мире с перегаром и пустотой, только чуть тише.

– Мать опять? – спросила бабушка, видя их у порога. В ее глазах не было удивления, лишь усталое понимание.

Софа лишь молча кивнула, глядя в пол. Им налили чаю и дали по тонкому, но свежему бутерброду с маслом. Даже это, эта простая еда в тишине, была счастьем. Минутным, хрупким, но счастьем.

Глава 4: Собачий корм и праздник для живота

Дни текли один за другим, серые и безрадостные, как мутная вода в их рукомойнике. Очередной летний день застал Софу и Сашу в состоянии, знакомом до боли – в состоянии пустого, сводящего с ума, тошнотворного голода. Отчаяние, острое и безрассудное, привело их на дорогу, ведущую к речке. Путь лежал через охраняемую территорию. Дети, худые и ловкие, как щенки, просочились за забор и увидели вольер с огромной, злой собакой. Но взгляд Софы упал не на нее, а на полную, почти переливающуюся через край миску собачьего корма. Яркие, цветные гранулы казались в тот миг невиданным, райским деликатесом.

– Смотри, – прошептал Саша, и в его голосе было больше изумления, чем обиды, – даже у собаки есть еда. А у нас нет.

В голове Софы, отключив все инстинкты самосохранения, щелкнула единственно возможная, железная логика. Страх быть укушенной даже не посетил ее. На его месте была только пустота в желудке.

– Стой и отвлекай ее, – приказала она брату, и ее голос прозвучал не по-детски твердо.

Пока Саша, дрожа всем телом, привлекал внимание пса, Софа пролезла в вольер. Действуя с холодной, недетской скоростью и точностью, она набила карманы своей старой кофты сухими, хрустящими гранулами. Выбравшись, она отсыпала горсть брату. Они стояли под ласковым летним солнцем и ели собачий корм. Софа навсегда запомнила его вкус – безвкусный, крахмальный, и его нелепую, праздничную расцветку. Но это было пропитание. Это наполняло желудок тупой, тяжелой сытостью.Дальше по пути они наткнулись на куст с незнакомыми ягодами и принялись срывать их, чувствуя, как кислый, резкий сок разъедает голод.

– Господи, – подумала Софа с горькой иронией, – да это просто праздник для живота.Идиллию нарушил охранник. Его гневный крик заставил их сорваться с места и бежать без оглядки к речке, сердце колотилось где-то в горле. На берегу, дрожащими от слабости и страха руками, они наловили несколько мелких, серебристых плотвичек. С наступлением вечера, с драгоценной, мокрой добычей в жестянке, они побрели домой, в ожидании привычного, беспросветного хаоса.

Глава 5: Чудо, которое длилось день

Но дома их ждало чудо.Воздух был чист, пахло едой – настоящей, домашней. Мать стояла у плиты. И она была трезва. Только сейчас, окидывая ее взглядом, Софа с тоской и удивлением осознавала, какая она на самом деле красивая – молодая, с длинными черными волосами, собранными в аккуратный, тугой пучок. Она двигалась по кухне уверенно, плавно, а не пошатываясь, как марионетка.

– Где были? – спросила мать, помешивая что-то в кастрюле. Ее голос был ровным, чистым.

– На рыбалке, – ответила Софа, все еще в ступоре, не веря своим глазам.

Мать окинула их с головы до ног внимательным, ясным взглядом и просто сказала:

– Садитесь кушать.

Они сели и стали есть что-то похожее на суп. Софа смотрела на мать и не могла поверить, что она может быть другой – заботливой, нормальной, настоящей. В ее душе, глубоко под слоями привычной горечи, теплился крошечный, дрожащий огонек надежды. Может, так и будет всегда?

Но сказка, как это всегда и бывает, длилась недолго. Уже на следующий день мать снова запила. Единственным утешением был тот факт, что какая-то еда в доме все же оставалась. Осколок чуда.

Глава 6: Первый снег и холодный металл

Глава 6: Первый снег и холодный металл

Вскоре и эти запасы иссякли. В один из голодных дней Софа сама подошла к плите. Она взяла кастрюлю, налила воды и засыпала туда рис, сжав в маленькой горсти белую крупу. Шестилетняя девочка не имела ни малейшего понятия, как его готовить. Крупа так и не сварилась, оставшись полусырой, жесткой, непригодной. Но они с братом съели и ее, давясь и запивая водой. Это была не еда. Это был акт выживания. Ритуал отчаяния.На землю ложился первый снег, хрупкий и чистый, как невинность. Софа и Саша вышли на улицу в своих тонких, негреющих куртках – но разве кому-то было до этого дело? Брат притащил велосипед с рамой, но без всего остального, и они по очереди катали друг друга, вцепившись в холодный, обжигающий пальцы металл. Несмотря на леденящий ветер, им было весело. Они смеялись, их дыхание превращалось в облачка пара, смешиваясь в морозном воздухе. Ребята со двора обходили их стороной – кому охота возиться с чумазыми и вечно неопрятными детьми? Но у них друг друга было достаточно. Они были маленьким, замкнутым миром, крепостью вдвоем против всей холодной, равнодушной вселенной.

Глава 7: Другой пожар

Вернувшись с прогулки, застывших и раскрасневшихся от мороза, их встретила взволнованная, бледная бабушка. Она стала торопливо, дрожащими руками одевать их во все, что нашлось, не глядя в глаза.

– Собирайтесь, едем. Дядя ваш… сгорел. Дом загорелся, не смог выбраться, – выдохнула она, и в ее словах не было ужаса, лишь усталая, глухая обреченность, привычная, как узор на обоях.Софе было семь лет, и смерть уже не была для нее незнакомкой. Она восприняла эту новость с пугающей, взрослой отрешенностью. Еще один пожар. Просто еще один. Приехав в другую деревню, они стояли и молча смотрели на почерневшие, еще дымящиеся руины. Пахло гарью, влажным пеплом и чем-то сладковато-приторным – горем. Потом их увезли в другой дом, к родне, которую Софа видела впервые. В доме было тепло, пахло едой – пирогами и мясом, и люди были одеты иначе – чище, крепче, смотрели иначе. Они жили лучше, это было видно сразу, по всему. И вот что поразило Софу больше всего: несмотря на трагедию, здесь, в этой суматохе, о ней и брате кто-то думал. Кто-то спрашивал, поели ли они. Кто-то беспокоился, легли ли они спать, не холодно ли. Эта простая, обыденная забота была для нее откровением, странным и почти нереальным, как сон. На миг ей показалось, что так и должно быть.

Глава 8: Новогоднее предательство

Наступил декабрь. Повсюду царила предновогодняя суета, сверкали огни, пахло мандаринами из телевизора. Все дети ждали подарков. Софа знала – знала точно, – что государство выдало матери два новогодних набора для них, для детей. Она позволила себе помечтать. О шоколадке, о яблоке, может, о новой заколке. Но вместо того чтобы отдать их детям, мать променяла оба подарка, эти яркие коробки, на одну бутылку водки. Софа, заглядывая в пустые, запачканные руки матери, не удержалась, и слова вырвались сами, горькие и беспомощные:

– Зачем ты это делаешь?

Мать, уже хватающаяся за вожделенную, холодную бутылку, бросила через плечо, не оборачиваясь:

– Подрастешь – поймешь.

Вот Софа выросла. И до сих пор не понимает.

Глава 9: Правда на пожелтевших страницах

Получив заветную бутылку, мать напилась до скотского, нечеловеческого состояния. И начался монолог, который навсегда, словно раскаленным железом, врезался в память Софы. Пьяным, заплетающимся языком мать вывалила на восьмилетнюю дочь все свое горе, всю свою неудавшуюся жизнь. Что Софа поломала ей жизнь. Что она хотела отказаться от нее в роддоме, но бабушка забрала ребенка. Что Софа на нее не похожа, чужая.Этот шквал незаслуженной ненависти обрушился на ребенка, который на 90% был предоставлен сам себе и при этом тащил на своих хрупких плечах заботу о младшем брате. В Софе впервые закипело что-то горячее, острое и яростное. Она попыталась возражать, защитить свое крошечное достоинство.

В ответ она услышала:

– А пока ты была грудничком, я о тебе заботилась!

У девочки не нашлось слов. От этих слов внутри все оборвалось. Она просто разрыдалась, беззвучно, сотрясаясь всем телом, и убежала в комнату, где темнота была единственным укрытием. И только много лет спустя, уже повзрослев, она нашла страшные, неопровержимые доказательства. Она посмотрела свою историю болезни. Пожелтевшие, пахнущие пылью и временем страницы кричали беззвучными буквами о том, что она постоянно лежала в больницах. И самая первая запись, датированная вторым днем ее жизни: «Ребенок поступил обратно в больницу с двусторонней пневмонией». И многозначительная, лаконичная пометка, стоящая особняком: «ребенок находился один». «Находился один». Значит, даже в младенчестве, с самого первого вздоха, с самого начала, она была одна. Совсем одна. И слова матери были ложью. Ложью, отравляющей годы. Тогда, в восемь лет, была только слепая, детская боль и море слез. Сейчас, перечитывая эти строки, ее накрывала волна злобы и ненависти такой чудовищной силы, что перехватывало дыхание. Это была не детская обида, а холодная, взрослая, всесжигающая ярость от осознания чудовищного, многолетнего обмана. Ее лишили даже права на правду.