Константин Симонов.

Под каштанами Праги



скачать книгу бесплатно

Действующие лица

Франтишек Прохазка – доктор медицины, ученый; еще не старый, несколько лет назад овдовевший человек, представительный, благообразный, бритый.

Стефан – его сын, капитан чехословацкого корпуса, 26 лет, Божена – его дочь, 26 лет; они близнецы.

Людвиг – его младший сын, 17 лет.

Ян Грубек – университетский товарищ Франтишека, хорошо одетый седой человек, одних лет с Франтишеком.

Богуслав Тихий – известный поэт, знакомый и сосед Прохазок, лет 45, обрюзгший и несколько опустившийся. Одет небрежно.

Иван Алексеевич Петров – полковник, командир авиадесантной дивизии, 38 лет, с глухой повязкой на левом глазу.

Гончаренко – шофер Петрова, старшина, 30 лет.

Маша – русская девушка, 21 год.

Юлий Мачек – жених Божены, врач, владелец клиники, 35 лет, довольно красивый.

Джокич – черногорец, седой человек, на вид лет 60. Слепой.

Офицер Национальной гвардии.

Национальные гвардейцы.

Место действия – Прага.

Время действия – май 1945 года.

Действие первое

Картина первая

Холл в доме Франтишека Прохазки на окраине Праги. Раздвижные стеклянные двери: прямо – на веранду, налево – в другие комнаты; направо – дверь в прихожую. Лестница, ведущая из холла на верхний этаж. Два кресла и столик у камина. Шкаф. Рояль. Большой диван, низкий круглый стол. Несколько глубоких современных кресел, качалка. Дубовые панели. На стенных полках образцы народного чешского и словацкого искусства: керамика, акварели Праги. Вечер. Начинает темнеть. Когда открывается занавес, слышен шум мотоцикла. На сцене Франтишек и Людвиг в настороженных позах.

Франтишек (облегченно). Не к нам. Ян! Ян! Грубек! Не к нам.

Грубек (выходя из шкафа). Нет больше спокойного места на земле. Только два дня я тихо прожил в твоем доме.

Людвиг (высовываясь в окно). Он подъехал к дому пана Тихого.

Пауза.

Это гестапак. Он ударил ногой в дверь. Входит…

Франтишек. Неужели они его арестуют и в третий раз?

Грубек. Сейчас они если арестовывают, то уже не выпускают.

За сценой слышен выстрел.

Франтишек. Боже мой! (Закрыв лицо руками.) Они убили его, лучшего нашего поэта… Боже мой!

Людвиг (мечется по комнате). Сволочи, сволочи!

Франтишек. Куда ты?

Людвиг. Туда, я…

Франтишек (ловит его за руку). Ты никуда не пойдешь. Ты у меня остался один. Из троих! Не пойдешь! Никуда!

Распахивается дверь – и входит Тихий. Он в халате. У него растерзанный вид. Он держит впереди растопыренные руки.

Тихий. Дайте мне вымыть руки. Скорей! Людвиг!

Людвиг борет со стола графин с водой.

Лей!

Франтишек. Зачем же на ковер?

Тихий. Все равно.

Лей!

Людвиг льет воду ему на руки.

Я убил его. Я писал. Он пришел. Я ударил его чернильницей. Знаете мою чернильницу?

Франтишек. Знаю.

Тихий. Я ударил. Он упал. Он выстрелил, когда падал. Я его еще раз ударил. Я его убил. Сволочи! Они в тридцать девятом году приходили ко мне вшестером, в прошлом году – втроем, а сегодня пришел один. Я его убил. Убил и запер. (Озирается. Подходит к гардине и вытирает об нее руки.) Я буду прятаться у вас. Ну их к черту! Вы боитесь?

Франтишек. Нет, я не боюсь.

Тихий (в сторону Грубека). А это кто?

Грубек. Ян Грубек.

Франтишек. Мой самый большой друг юности. Он прячется у меня третий день.

Тихий. Как крысы.

Франтишек. Что?

Тихий. Как крысы. Прячемся. Надоело быть крысой!

Пауза.

Грубек. Вашу руку! У вас кровь на халате. Нужно…

Тихий. Да. Хорошо. (Снимает халат.) А вы откуда бежали?

Грубек. Я из Моравской Остравы.

Тихий. Разве русские еще не там?

Грубек. Я бежал, еще когда там были немцы. Я перебрал в памяти всех и вспомнил Франтишека. В юности мы были другими людьми. Мы не были крысами. Я подумал, что он остался таким же…

Франтишек. И ты не ошибся.

Грубек. Подождите, немцы же будут искать этого, убитого. Сегодня же…

Людвиг. А может быть, и нет. Им сегодня не до того. Здесь тоже скоро будут русские. И потом, сегодня…

Франтишек. Что сегодня?

Людвиг. Ничего.

Грубек. Подождите, а мотоцикл?

Тихий. Что – мотоцикл?

Грубек. Мотоцикл-то стоит у ваших дверей?

Тихий. Ах да. Заведем его в гараж! Людвиг!

Франтишек. Не вмешивайте в это дело мальчика.

Тихий. Хорошо.

Людвиг (идя за ним). Нет, я вам помогу.

Франтишек. Я тебе запрещаю это, Людвиг.

Людвиг. А я пойду. (Выходит вслед за Тихим.)

Франтишек. Они делают, что хотят. Стефан бежал в Россию, этот отвык спрашивать о чем бы то ни было. А ведь он у меня последний. Пойми – последний!

Пауза.

Божена в лагере.

Слышны шаги на лестнице.

Грубек. Кто еще?

Франтишек. Это, наверное, Юлий. Жених Божены. (Смотрит на часы.) Да. Он всегда приходит по субботам в девять, каждую субботу с тех пор, как Божену увезли в лагерь.

Пауза.

Женщина, молодая, красивая, уже два года сидит в лагере только за то, что она в кафе ударила по физиономии немецкого нахала.

Входит Мачек.

Познакомьтесь, Юлий.

Мачек. Мачек.

Грубек. Ян Грубек. Как видите, в этом доме завелась еще одна крыса.

Мачек. Если вы – тот самый пан Грубек, о котором, вспоминая юность, мне столько раз говорил пан Прохазка, то я…

Грубек. Тот самый или, вернее, был тем самым.

Мачек. От Божены ничего?

Франтишек. Ничего. Они не дают ей даже писать. Какая она стала, Юлий, что с ней?

Мачек (заметив лужу на ковре). Что это?

Франтишек. Это… здесь мыли руки.

Мачек. Почему здесь?

Франтишек. Тихий. Его пришел арестовать гестапак. Он убил гестапака. Он будет прятаться у нас.

Мачек. Почему у вас? Почему у вас? Что вы в конце концов должны… (Смотрит на Грубека.)

Грубек (поймав его взгляд). Вы хотите сказать: довольно того, что я здесь прячусь?

Мачек. Нет… я не хочу этого оказать… Впрочем, да, я это и хотел сказать. (Франтишеку.) Вы – отец моей невесты. Я обязан думать о вас. И буду, хотите вы этого или не хотите.

В дверях появляются две женские фигуры. Это Божена и Маша. Они обе одеты в отрепья. У Маши ноги обмотаны тряпками. Она едва идет. Не обращая ни на кого внимания, Божена подводит ее к качалке и усаживает.

Божена. Сейчас я промою тебе ноги. Как ты себя чувствуешь?

Маша. Ничего.

Божена. Ты всегда говоришь: «ничего». Очень больно?

Маша. Нет, ничего.

Мачек (подходит к ним). Что такое? Откуда вы?

Божена. Юлий, неужели даже голос мой так изменился, что вы не узнаете меня? Неужели я так стара и ужасна? Подождите до завтра, я вымоюсь, приведу себя в порядок. Может быть, тогда вы узнаете меня. Здравствуй, отец! (Пройдя мимо Мачека, подходит к Франтишеку.)

Франтишек бросается к ней, обнимает ее.

Ну, хорошо, довольно. Я очень рада тебя видеть. (Садится в кресло, спокойно.) Очень жаль, Юлий, что вы не узнали меня.

Мачек (подходит к креслу ее, становится на колени). Я просто не посмел поверить. Вы разрешите мне хоть поцеловать ваши руки?

Божена. Конечно! Эту. Мы там отвыкли от того, что нам можно целовать руки. А теперь ту. Довольно.

Мачек. Я так счастлив.

Пауза.

Божена. Принесите таз с водой. Надеюсь, у вас идет горячая вода?

Франтишек. Да.

Божена. Принесите таз. Мне нужно обмыть ноги этой девушки. Вы слышали?

Мачек уходит.

Франтишек. Божена, родная! (Подходит к ней.)

Божена. Не надо, отец! Мне бы не хотелось заплакать сейчас. Познакомьтесь. Это Маша, русская девушка. Мы с ней бежали из лагеря. Она сделала так, что мы бежали. Пойди поцелуй ей руку.

Франтишек хочет поцеловать руку Маше.

Маша (отдергивая руку). Нет, нет…

Божена. Отец, поцелуй ей руку. (Грубеку.) Вы чех?

Грубек. Да, я чех.

Божена. Поцелуйте ей руку, раз вы чех.

Грубек. С большой радостью. (Подходит к Маше, целует ей руку.) Ян Грубек.

Маша. Маша.

Божена. Отец, принеси свои инструменты и марганец. Будь любезен.

Франтишек. Вы натерли ноги?

Божена. Она не натерла ноги. Ее просто… Пойди принеси марганец.

Франтишек уходит.

Больно?

Маша. Ничего.

Божена. Опять это «ничего». Мне иногда казалось, что весь русский язык состоит из одного этого слова. (Становится на колени перед Машей, начинает разбинтовывать ей ноги.)

Входят Мачек с тазом и Франтишек.

Дай сюда, отец! Нет, я сама, у тебя слишком грубые руки.

Пауза.

Ну, как вы тут жили, Юлий? Часто ли вы вспоминали меня?

Франтишек. Он бывал здесь каждую субботу.

Божена. А я вспоминала вас по воскресеньям. Когда нам выдавали праздничный пакет – двадцать пять граммов колбасы, я всегда вспоминала вас. Вы ведь любили покушать. Но не завидуйте, это была скверная колбаса.

Пауза.

Значит, у вас идет горячая вода?

Франтишек. Да. Я уже сказал тебе.

Божена. Это очень важно. Я вспоминала о ней даже чаще, чем о вас, Юлий. О вас я вспоминала только по воскресеньям, а о ней – каждый день. Вот я и промыла. Маша, почему ты никогда не скажешь: «Ой»?

Маша. А зачем?

Божена. Чтобы я знала, что тебе больно.

Маша. А зачем?

Божена. Вот так всегда. Посмотри, отец!

Франтишек (становится на колени). О!

Божена. Что?

Франтишек. По крайней мере, неделю в бинтах.

Божена. Ну что ж, она полежит здесь неделю в бинтах.

Мачек. Может быть…

Божена. Что «может быть», мой дорогой?

Мачек. Может быть, мы придумаем что-нибудь лучшее.

Божена. А чего же лучше? Хороший дом. Отец – врач. Я тут.

Мачек. Да, но можно придумать что-нибудь более благоразумное, может быть…

Маша. Может быть, и в самом деле я куда-нибудь…

Мачек. Может быть, я найду прекрасное место…

Божена. Может быть, вы замолчите?

Мачек. Я только из благоразумия.

Франтишек. В каждом доме свое благоразумие. В моем – мое. (Маше.) Дайте другую ногу. Вот так. Знаю, что вам больно. Вы – молодец!

Божена. Нет, сейчас ей еще не очень больно. Когда ей очень больно, она поет.

Грубек. Что поет?

Божена. Разные песни. Поет, чтобы никто не думал, что ей больно.

Пауза.

Где Анна?

Франтишек. Анна ушла. Ухаживать за детьми своего брата. Его казнили.

Божена. Кто же теперь у нас?

Франтишек. Никого. Мы с Людвигом. Делаем все сами.

Божена. Ах, как жаль! Анна так прекрасно подавала кофе в постель! У нас всегда было такое хрустящее белье.

Грубек. Анна… Я помню ее двадцать лет назад совсем молоденькой…

Божена. Боже мой, пан Грубек, я только сейчас сообразила, что вы – это вы. Детство… как это было давно… Вы живете у нас?

Грубек. Если прятаться называется жить – то живу.

Божена (Мачеку). А вы не прячетесь?

Мачек. Нет.

Божена. И с вашей клиникой все благополучно?

Мачек. Да. А что?

Божена. Интересуюсь, как будущая хозяйка.

Мачек. Да, с клиникой все в порядке. Врач есть врач.

Божена (с едва заметной иронией). Ах, как вы правы! Правы, как всегда. (Кивнув на дверь в гостиную.) Большой диван по-прежнему там?

Франтишек. Там.

Божена (Маше). Ты будешь спать на этом диване. Там тебе будет веселей, чем наверху. И главное – не ходить по лестнице.

За дверью слышны голоса.

Людвиг!

Входят Людвиг и Тихий.

Людвиг! (Обнимает его.) Ты становишься просто красивым. (Тихому.) Пан Тихий!

Тихий. Пани Божена!

Божена (указывая на Машу). Это моя подруга. Русская. Садитесь. Очень рада вас видеть. (После паузы.)

 
Соседка выглянет – лукавое созданье.
Что мне она? Как зайчик на стене.
И все-таки тускнеет мирозданье,
Когда она скрывается в окне.
 

Вы ведь мне когда-то написали? Сознайтесь. А? Ну?

Тихий. Вам.

Божена. И вы по-прежнему сидите по вечерам в халате и пишете свои несносные и очаровательные стихи и по-прежнему печатаете книги этих стихов без своего портрета, чтобы не разочаровывать читательниц? Не так ли?

Тихий. Почти так.

Людвиг. Он убил сегодня гестапака!

Божена. Что?

Людвиг. Он убил сегодня немца, который пришел его арестовать. Он убил его чернильницей!

Божена. Что я слышу? В этом городе поэты начинают убивать немцев! О, старая Прага мне снова начинает нравиться.

Тихий. А разве она вам переставала нравиться?

Божена. Да. Она была слишком тихой все эти годы. К ней не шло это. (Тихому.) А знаете, семь лет назад, когда вы вернулись из Испании и не были еще таким толстым, а главное, у вас блестели глаза, – вы мне нравились. И если бы вы не смотрели на меня тогда как на девчонку, я, может быть, наделала бы глупостей. А потом с каждым годом вы писали стихи все лучше и лучше, а сами становились все хуже, все толще. И я даже перестала верить тому, что вы были в Испании.

Тихий. Не надо об этом, пани Божена.

Божена. Почему?

Тихий. Это слишком печально для меня.

Божена. Что? Что я вас не полюбила?

Тихий. Нет, то, что я сам уже перестал верить, что я был когда-то в Испании.

Божена. Но сегодня вы вспомнили?

Тихий. Впервые.

Пауза.

Вы бежали из лагеря?

Божена. Да.

Тихий. Вы остаетесь здесь?

Божена. Да.

Тихий (Франтишеку). Пан Прохазка, разрешите откланяться?

Франтишек. Куда вы?

Тихий. Я пойду в город.

Франтишек. Как вы смеете мне это говорить, пан Тихий?

Людвиг. Вы никуда не пойдете, пан Тихий. Вы будете прятаться здесь.

Тихий. Нет. И знаете что? Я вообще не буду прятаться. Прятаться с мужчинами я еще с трудом, но могу, но прятаться с женщинами я уже не в состоянии. Я не буду прятаться. Я пойду в Прагу и буду ходить по улицам. Я плевал на них, в конце концов черт с ними!

Людвиг. Пан Тихий, останьтесь! До завтра. Завтра мы вместе пойдем в Прагу. Утром. А может быть, даже сегодня ночью.

Грубек. Что сегодня ночью?

Франтишек. Куда вы пойдете? Почему завтра утром? Что такое завтра? О чем ты говоришь?

Людвиг. Ни о чем.

Франтишек. Что ты знаешь, говори!

Людвиг. Ничего я не знаю.

Тихий. Вы мне не сможете дать какой-нибудь пиджак?

Франтишек. Пожалуйста. Принеси, Людвиг.

Тихий. Ну… (Целует руку Божене.)

Божена. А знаете, вы уже не такой толстый, честное слово!

Тихий. Нет, я толстый и старый, пани Божена. Очень толстый и очень старый.

Людвиг подает ему пиджак.

Да, не сходится.

Далекая и неожиданная стрельба. Мачек тушит одну из ламп, идет к другой.

Грубек. Нет, это уже лишнее. Я не кошка, я не вижу в темноте.

Франтишек. Что такое? Опять облава?

Людвиг срывается с места и бежит по лестнице наверх.

Куда ты, Людвиг?

Людвиг. Сейчас приду. (Уходит.)

Тихий. Что же это такое?

Маша (спокойно). Наверное, восстание.

Мачек. Какое восстание?

Маша. Наверное, ваши восстали против немцев. Мы шли с Боженой, и я все время думала: почему ваши не восстают? Я ей говорила…

С лестницы спускается Людвиг, в руках у него револьвер.

Франтишек (хватая его за плечо). Ты никуда не пойдешь! Довольно с меня того, что Стефан воюет Бог знает где, а может быть, уже убит. Довольно с меня всего.

Людвиг (мрачно). Это сигнал! Пусти!

Франтишек. Что?

Людвиг. Я тебе говорю: пусти! Пусти меня!

Франтишек. Откуда у тебя револьвер?

Людвиг. Револьвер? У меня револьвер давно, еще с тех пор, как… (Смотрит на Грубека и Мачека.) У меня револьвер с тех пор, как мы прятали тут того русского, парашютиста. Он мне дал этот револьвер, когда уходил. Он мне сказал: «Когда тебе будет семнадцать лет, мы, наверное, уже будем где-нибудь около вашей Праги, и тогда ты возьми этот револьвер и тоже воюй!»

Грубек. Франтишек, пусти его. Дай я поцелую тебя, Людвиг, пусть хранит тебя Бог! (Франтишеку.) Да поцелуй же сына! Он молодец у тебя!

Франтишек целует Людвига.

Тихий (Людвигу). У тебя только один револьвер?

Людвиг. Конечно. А разве вы умеете стрелять?

Тихий. Сколько тебе лет?

Людвиг. Семнадцать.

Тихий. Когда тебе было восемь, я был лейтенантом испанской республиканской армии. Ты маленький негодяй и нахал, вот кто ты! Но я иду с тобой, черт возьми! И не смотри так на мой живот, негодяй! Не смотри на мой живот! (Выходит вместе с Людвигом.)

Занавес

Картина вторая

Там же. Прошло три дня. Из гостиной, прихрамывая и держась рукой за стену, выходит Маша. Застонав, садится в качалку. На ней мужской халат почти до пят, с подвернутыми рукавами. На ногах мужские шлепанцы. Большие стенные часы громко бьют полночь. Маша вздрагивает. Сверху спускается Божена в нарядном платье. В руках у нее другое платье, чулки, туфли.

Божена. Не спится?

Маша. Мне захотелось походить… За эти три дня стало почти совсем не больно…

Божена. А я принесла тебе платье, мое любимое. Оно какое-то девичье. Оно пойдет тебе. И туфли… Боже мой, как приятно опять почувствовать себя чистой, благоухающей! Я сегодня три часа просидела в ванне. Только мы с тобой можем это понять. Да?

Маша. Почему только мы?

Божена. Ну, не только мы, ну, еще десять миллионов. Я знаю, что ты скажешь. Но сейчас… сейчас я хочу думать только о нас с тобой. Горячая вода… Ты – худенькая. Я ушью тебе платье. Ты снимешь этот нелепый старый халат. (Гладит халат рукой.) Этот милый, добрый старый халат Стефана. Стефан ходил по утрам в этом халате и вечно свистел. Мы с ним близнецы, но он гораздо веселее меня. Веселее и лучше.

Маша. А где он сейчас?

Божена. Не знаю. Три года назад он был у вас в России и, кажется, воевал или собирался воевать. (Насвистывает.) Милый старый халат. (Подходит к зеркалу.) В этом платье я в последний раз была на студенческом балу со Стефаном. Я тебе нравлюсь?

Маша. Очень.

Божена. И себе тоже.

Выстрелы.

Сколько еще будут стрелять? Ты всегда все знаешь. Когда наконец придут ваши?

Маша. Если наши не придут сегодня или завтра, будет плохо. Немцы снова заняли три четверти города.

Божена. Откуда ты знаешь?

Маша. Мне сказал Людвиг.

Божена. Почему он сказал это только тебе? Да, да, знаю, он сказал тебе потому, что ко мне он относится несерьезно. Он хочет, чтобы я бежала к ним на улицу и носила им патроны. А я не могу. Я достаточно испытала за эти два года. Я хочу жить. Я не могу сейчас носить патроны. Ну, выругай меня, ну, скажи, что я дрянь!

Маша. Ты пришла бы домой на пять дней раньше, если бы не тащила на себе меня.

Божена. Молчи!

Маша. Ты очень хорошая, только…

Божена. Что?

Маша. Только ты и вы все… еще мало что видели…

Божена. Я мало видела? Боже мой! Я мало видела! Что же тогда было у вас?

Маша. Я рассказывала тебе.

Божена. Да, да… Но нет, не будем об этом. Ах, что бы я дала за то, чтобы увидеть, как ты слезаешь с поезда, идешь по улицам, как приходишь домой, встречаешь своих, как они радуются. А? Что же ты молчишь?

Маша. Я из Сталинграда.

Божена. Ну, а вдруг как раз твой дом… Ведь не каждый же дом…

Маша. Каждый.

Божена. Ну, а если… если ты не найдешь там своей мамы… Ты вернешься в город? Куда же ты пойдешь?

Маша. В свой райком комсомола.

Божена. А откуда ты знаешь, что там все живы?

Маша. Кто-нибудь жив. (После паузы.) Знаешь, я лежала и думала. Вот я родилась в селе Городище, Калачского района. Вот если мы встретились с кем-нибудь из городищенских в Калаче, мы говорим: «Мы – земляки, городищенские». А в Сталинград приехали, встретились с кем-нибудь из калачских и говорим: «Мы – земляки, калачские». А в Москве встретились с кем-нибудь из сталинградцев, говорим: «Мы – земляки, сталинградские». А за границу поедем, говорим: «Мы – земляки, русские». Неужели же не настанет такое время, чтобы встретились люди и сказали: «Ты с Земли и я с Земли, с одного земного шара, – значит, земляки»?

Несколько глухих взрывов. Долгое молчание.

Покажи мне платье.

Божена. Нравится?

Маша. Да.

Божена. А туфли? (Показывает туфли.)

Маша. Хорошие. Но только я никогда не ходила на таком каблуке. (С трудом поднимается с кресла, делает два шага к зеркалу.)

Божена. Куда ты?

Маша. Я хочу посмотреть, какая я. Давай приложим платье. А на каблуках? (Поднимается на носки и снова, застонав, опускается.) Нет, еще больно. (Садится в кресло.)

За окном усиливается гул стрельбы.

Людвиг сказал сегодня утром, что немцы разрушают танками баррикаду за баррикадой. Что ты будешь делать, если они опять придут сюда?

Божена. Не знаю. А ты?

Маша. Я?

Долгая пауза.

Божена (пройдясь по комнате). Я сейчас вижу тебя в этом халате, и мне кажется, что это сидит Стефан. Он такой же упрямый, как ты. (После паузы.) Неужели они опять придут сюда?

Из передней выходит Грубек с книгой в руках и с полотенцем через плечо.

Пан Грубек, что за вид?

Грубек. Варю суп. В одном из ящиков вашего шкафа я обнаружил банку рыбных консервов. И сварил из них суп с картофелем.

Божена. Наверное, это будет что-то ужасное.

Грубек. Возможно. Думаю, что он переварился. Я одновременно мешал его ложкой и читал Достоевского. (Маше.) Вы читали Достоевского?

Маша. Да, конечно.

Грубек. А любите его?

Маша. Нет.

Грубек. Если это восстание продлится две недели, я, кажется, стану поваром. Впрочем… (Прислушивается.) Кажется, оно не продлится две недели. Если бы я был моложе хоть на десять лет…

Маша. А сколько вам лет?

Грубек. Пятьдесят три.

Маша. Моему отцу было пятьдесят четыре, когда он пошел в ополчение.

Божена (после паузы). Что вы молчите, пан Грубек?

Грубек. Достоевский прав: русские – загадочные люди.

Маша. Неправда.

Грубек. Почему?

Маша. Неправда. Просто у нас в Советском Союзе больше любят свободу.

Грубек. Свободу любят везде. И, может быть, здесь даже больше привыкли к свободе, чем у вас. Не в этом дело.

Маша. Неправда. Я была в трех лагерях, и за эти годы было одиннадцать побегов. И там сидели всякие люди, всех наций, но из одиннадцати побегов десять организовали наши, советские. Десять.

Пауза.

Я не знаю, может быть, это нехорошо – хвалить свой народ, – это почти как себя хвалить. Но вот вы теперь скажите, кто больше любит свободу, кто к ней больше привык? Те, кто, попав в неволю, сидят и ждут, когда их освободят, или те, кто, попав в неволю, не могут ее терпеть и бегут?

Божена (Грубеку). Да. Вот она…

Маша. Я не про себя.

Грубек (подходит к Маше, целует ей руку). Достоевский все-таки прав: русские действительно загадочные люди. (С книгой в руках поднимается по лестнице.)

Маша. Куда вы? Вы обиделись на меня?

Грубек. Нет. Мне просто хочется дочитать Достоевского, прежде чем… (Прислушивается.)

Божена. Прежде чем что, пан Грубек?

Грубек. Прежде чем сюда придут немцы. (Уходит.)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное