banner banner banner
Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России
Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России

скачать книгу бесплатно

Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России
Штефан Кирмзе

Historia Rossica
В современной историографии правовые институты поздней Российской империи часто ассоциируются с произволом и коррупцией. Но верно ли это? Какой на самом деле была система, сформированная судебной реформой 1864 года? Как она способствовала сближению окраин государства с его центром и интеграции «других» в состав имперского общества? В поисках ответов на эти вопросы Штефан Б. Кирмзе исследует юридическую практику имперского строительства и ее влияние на права национальных меньшинств. Автор показывает, как правовая реформа изменила взаимодействие граждан с государством в 1860–1890?х годах на примере новых правовых институтов в Крыму и Казанской губернии – двух регионах, выделявшихся своим этническим и религиозным разнообразием. Представляя новую судебную систему как поле, на котором сталкивались интересы разных субъектов права (от юристов и чиновников до рядовых граждан), историк демонстрирует, как эти субъекты не только взаимодействовали между собой, но и оказывали влияние на государственную политику. Штефан Б. Кирмзе – старший научный сотрудник и координатор исследований в «Лейбниц-центре» изучения современного Востока (Берлин), старший преподаватель Берлинского университета им. Гумбольдта.

Штефан Б. Кирмзе

Империя законности. Юридические перемены и культурное разнообразие в позднеимперской России

БЛАГОДАРНОСТИ

В русском переводе моей книги я не буду воспроизводить полный текст благодарностей, опубликованный в англоязычном издании «Империи законности». Вместо этого я хотел бы отметить ряд моментов, которые могут быть интересны русскоязычной аудитории. Более подробно об истории создания книги вы можете прочитать в ее первом издании.

Это исследование было бы невозможно без неизменной помощи сотрудников архивов в Крыму и Казани в период с апреля 2009 года по ноябрь 2013-го. Они помогали мне не только в поиске документов, но и в расшифровке рукописных текстов XIX века. Последнее было крайне важно: в то время как предписания и официальные отчеты, написанные от руки, не представляли для меня особой трудности, лаконичные распоряжения и неформальные ответы вышестоящих учреждений местным следователям, полиции и другим лицам, стоявшим на низшей ступени имперской иерархии, оказались настоящим испытанием даже для натренированного глаза. Я особенно благодарен Асе Зариповой из Симферополя и Лилии Хасаншиной из Казани за то, что им периодически приходилось подолгу разбирать со мной эти материалы, благодаря чему были услышаны голоса многих людей, которые иначе остались бы неучтенными. Я также благодарен Казанскому федеральному университету, особенно Искандеру Гилязову, Рамилю Хайрутдинову, Раилю Фахрутдинову, Диляре Усмановой и Светлане Тахтаровой за постоянную организационную поддержку, за то, что они пробудили и постоянно поддерживали мой интерес к татарской истории.

Ранние версии или части некоторых глав этой монографии были опубликованы в таких журналах, как Slavic Review, Ab imperio, Acta Slavica Iaponica и Journal of Modern European History, и многие замечания и предложения редакторов и рецензентов этих журналов так или иначе повлияли на развитие моих идей и аргументов. Йорг Баберовски, Ханнес Грандиц и Майкл Ходарковский дали подробные и содержательные отзывы на раннюю версию моей монографии, представленную в Университет Гумбольдта в марте 2017 года в рамках моей хабилитации. Многие другие, в том числе Джейн Бербэнк, Татьяна Борисова, Билл Бауринг, Иэн Кэмпбелл, Франциска Дэвис, Норихиро Наганава и Масуми Исогай, ознакомились с отдельными разделами, вошедшими в эту книгу, и их проницательные комментарии и замечания были для меня бесценны. Более того, я в особенности обязан анонимным рецензентам, приглашенным издательством Кембриджского университета, чьи чрезвычайно подробные и неравнодушные комментарии привлекли мое внимание ко многим неточностям и упущениям. Оба рецензента оказали мне большую поддержку и дали конструктивные и полезные советы по заключительной редакции рукописи. Я учел подавляющее большинство их предложений, а в тех немногих случаях, когда я не последовал их советам, я сделал это после долгих размышлений и консультаций с другими коллегами.

Отзывы и рецензии на «Империю законности» были самыми обнадеживающими. Однако, чтобы учесть некоторые соображения, высказанные по поводу книги, я изменил ряд формулировок в русскоязычном тексте. В условиях мрачной реальности 2022 и 2023 годов и растущего международного антагонизма тем более важно напомнить себе о важности законности в позднеимперской России и тщательно ее исследовать.

Основная работа над этим проектом велась с начала 2010 по начало 2017 года, и ни один семилетний проект немыслим без постоянной поддержки семьи и друзей. Хотя мне хочется думать, что во время реализации этого проекта я был более спокоен и терпелив, чем на протяжении большей части работы над моей первой монографией «Молодежь и глобализация в Центральной Азии», честно говоря, скорее всего, это не так. Длительные академические проекты отнимают все силы, и завершить их можно только в том случае, если окружающие готовы поддержать тебя на этом пути. Мне повезло, что все они меня очень поддерживали и выражали недовольство только в небольших и щадящих дозах, особенно когда я на несколько месяцев пропадал в российских и украинских архивах. Мои родители оказывали мне неизменную поддержку, и я с гордостью и радостью посвящаю им этот перевод, равно как и оригинал книги. Мой друг детства Константин Кузнецов заслуживает благодарности не только за то, что пробудил мой интерес к России и изучению русского языка в раннем возрасте, но и за то, что я всегда с нетерпением ждал каждой поездки в Российский государственный исторический архив в Санкт-Петербурге, а также за время, проведенное с ним и его семьей в Великом Новгороде, спустя почти тридцать лет после нашей первой встречи. Хотелось бы, чтобы обстоятельства были иными и мы могли вместе отпраздновать публикацию этого перевода – в свое время мы это обязательно сделаем. Дружба сильнее всяких политических авантюр. Кроме того, Энди и ребята всегда находили нужные слова (жесты или звуки), когда требовалась поддержка, утешение или критика. Какой бы подход они ни выбрали, он обычно оказывался правильным.

В издательстве «Новое литературное обозрение» я благодарен бывшему редактору Александру Семенову за его первоначальную поддержку, а нынешнему редактору Игорю Мартынюку – за его постоянное содействие и стремление дать жизнь этому переводу. Наконец, и это самое главное, переводы – это не механическое переложение с одного языка на другой. Это издание не существовало бы без той магии, которую вложил в него Александр Ланге, придав написанному мною тексту совершенно новый голос и жизнь. Я в восхищении от звучания этого перевода, но нет необходимости говорить, что я несу полную ответственность за любые оставшиеся недочеты.

ВВЕДЕНИЕ

19 мая 1871 года, в 4 часа утра, татарский поселянин Куртпедин Менгли Амет оглу вошел в полицейский участок небольшого крымского городка Карасубазар весь в крови[1 - ГААРК (Государственный архив в Автономной Республике Крым; нынешнее название – Государственный архив Республики Крым). Ф. 376. Оп. 6. Д. 36. Л. 3, 23. Если во многих регионах империи татарские сельские жители относились к категории крестьян, то в Крыму они в целом попадали в категорию поселян.]. Ранее той же ночью четверо молодых татар напали на приехавшего в город за покупками Куртпедина, ударили его ножом и ограбили. Куртпедин с трудом добрался до принадлежащей татарам кофейне, где остановился на ночь, а когда рана перестала кровоточить, отправился на поиски полиции.

Все началось в кабаке, где Куртпедин познакомился с четырьмя татарами и провел с ними несколько часов, распивая водку. Когда совершавший обход помощник пристава Тимофеев зашел в кабак и попросил посетителей закругляться, Куртпедин заплатил за всю компанию крупной купюрой, что привлекло внимание его собутыльников. Вместо того чтобы проводить поселянина домой, молодые люди завели Куртпедина в «глухой переулок», где и напали на него, ударив ножом в бок, а затем скрылись, прихватив его бумажник[2 - Там же. Л. 3 об., 5 об.].

На следующее утро, узнав от Куртпедина о преступлении, Тимофеев вместе с пострадавшим оправился обыскивать местные кабаки, и к полудню все четверо грабителей были задержаны[3 - Там же. Л. 23 об., 24.]. В тот же день городовой врач был вызван в полицейский участок, где обследовал и жертву, и подозреваемых. В его заключении содержалось подробное описание ран Куртпедина и были зафиксированы многочисленные царапины, порезы и пятна крови на телах подозреваемых – следы недавней драки. Затем полиция передала дело прокурору при недавно созданном окружном суде в Симферополе, столице Крыма; прокурор решил предъявить четверым татарам обвинение в разбое.

Четыре месяца спустя дело было передано на рассмотрение присяжным. Кандидат на судебные должности Мениров был предложен судом в качестве переводчика с русского на крымскотатарский на время процесса. Все стороны одобрили это предложение[4 - Там же. Л. 15.]. Это была стандартная процедура в многоязычных судах Российской империи. Весь открытый судебный процесс, включая перекрестный допрос, прение сторон и удаление присяжных в совещательную комнату, занял около пяти часов. В то время как коллегия присяжных, состоявшая из мещан, чиновников, купцов и крестьян Симферополя и Симферопольского уезда, отвергла обвинение прокурора в том, что подсудимые покушались на жизнь Куртпедина, заседатели признали их виновными в умышленном разбое. В итоге по решению суда молодые люди получили от шести до восьми лет каторжной работы в крепости.

Эта книга представляет собой исследование изменений в отношениях между государством и обществом в контексте судебной системы Российской империи после Великих реформ 1860?х годов. В ней рассматривается влияние правовых реформ и практик на взаимодействие обычных людей и государственных институтов с середины 1860?х до середины 1890?х годов. Вместе с тем обсуждение правовых изменений в Российской империи связано с анализом государственной политики управления территориальным и культурным разнообразием. Оценка положения, которое в прошлом периферийные территории и меньшинства занимали в правовой системе, позволяет определить, в какой степени суды способствовали интеграционным процессам: интеграции окраин империи и ее центра и интеграции «других» в составе империи и остального общества. Таким образом, в данной работе очерчивается постепенная и в то же время неравномерная и неполная правовая унификация, протекавшая в условиях разнообразных динамичных и территориально специфических форм правового плюрализма. Иными словами, цель этой книги – попытаться пролить свет на характер позднеимперских правовых культур, их взаимодействие, противоречия и неоднозначность, а также на их восприятие в различных слоях общества.

Карта 1. Губернии и области Российской империи (Европейская Россия), начало 1880-х

Это исследование сочетает в себе обсуждение права и правоприменения в позднецарской России с анализом централизованного государственного управления многокультурной империей. В нем рассматривается судебная реформа 1864 года и сформировавшаяся на ее основе правовая система как область межкультурного взаимодействия. Данное исследование содержит анализ как самого процесса внедрения современной судебной системы в Крыму и Казани – двух регионах, выделявшихся культурным разнообразием (см. карту 1), так и его последствий. Особое внимание при этом уделяется положению нерусского населения в пореформенной правовой системе, следствия которого анализируются в рамках данного исследования по двум направлениям. Во-первых, обсуждается значение правовых изменений для религиозной и национальной политики Российской империи, а во-вторых, взвешиваются вероятные преимущества использования имперского ракурса в изучении российской правовой системы и реформаторского процесса в целом.

В этой книге судебная система рассматривается с нескольких сторон. В ней обсуждаются как представления, легшие в основу новых судов, так и участники юридического процесса, сыгравшие важную роль в правовых изменениях: сенаторы, юристы и служащие правоохранительных органов. Помимо анализа по нисходящему и восходящему принципам, в этой работе используется сравнительный региональный подход. Особое внимание при этом уделяется двум регионам, что позволяет выделить сходства и различия в опыте внедрения и местном восприятии реформ. Как субъекты права в Казани и Крыму пользовались новыми судами и как суды воспринимались ими? Оба эти региона можно назвать «промежуточными территориями»: бывшими приграничными землями с исторически самостоятельным социальным, экономическим и политическим устройством, которые к середине XIX века преимущественно считались частью имперского центра. В этой книге описываются реакции местных юристов и чиновников на новую судебную систему, а также последствия, к которым привело участие крестьян и мещан в судопроизводстве. Таким образом, правовая сфера рассматривается как пространство взаимодействия юристов, полиции и простых участников судебных процессов, в рамках которого они соприкасаются с государственной политикой и оказывают влияние на нее. Кроме того, данная работа проливает свет на взаимодействие и каналы коммуникации между местными институтами и имперским центром, предлагая этнографический подход к изучению повседневного управления в России середины – конца XIX века.

НОВЫЕ СУДЫ ДЛЯ ИМПЕРИИ

В 1860?х и 1870?х годах царь Александр II (1855–1881) принял ряд законодательных актов, которые изменили характер самодержавного правления. Наиболее важными из этих так называемых Великих реформ были крестьянская реформа (1861), освободившая крепостных крестьян, университетская реформа (1863), судебная реформа (1864), реформа местного самоуправления в сельской местности (1864) и городах (1870), а также введение всеобщей воинской повинности в рамках военной реформы (1874)[5 - Для обсуждения отдельных реформ см.: Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994.]. Так, правовые изменения были лишь одним из элементов мозаики мер, направленных на превращение империи в современного и конкурентоспособного международного игрока. При этом судебная реформа была, возможно, как утверждает Ричард Пайпс, «самой успешной из всех Великих реформ»[6 - Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Scribner, 1974. P. 295.]. Несомненно, преобразование правовой системы было радикальным шагом. Российские реформаторы ввели гласные суды, устное прение сторон и независимую судебную систему, тем самым внедряя европейские правовые принципы и судебные модели. Новые процессуальные нормы и судебная система представляли собой результат избирательного заимствования и последующего тщательного переосмысления правовых моделей Англии, различных германских государств и особенно Франции[7 - О европейском влиянии на реформу см.: Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. Leiden: BRILL, 1972. В особенности раздел об «иностранных моделях» (ausl?ndische Vorbilder): S. 407–420.].

Судебная реформа была призвана создать простую и эффективную правовую систему, или, по словам императора Александра II, «суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных Наших»[8 - Об учреждении судебных установлений и о Судебных Уставах // ПСЗ (изд. 2). Т. 39. Ч. 2. № 41473.]. Для этого был создан целый ряд новых институтов[9 - Подробное обсуждение новых судебных институтов представлено в: Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars. New York: F. A. Praeger, 1953. P. 45–50; и Baberowski J. Autokratie und Justiz: Zum Verh?ltnis von Rechtstaatlichkeit und R?ckst?ndigkeit im ausgehenden Zarenreich 1864–1914. Frankfurt am Main: Klostermann, 1996. S. 62–65.]. Мировые судьи, избираемые новообразованными земствами, органами местного самоуправления, были введены на уездном уровне для рассмотрения мелких споров и правонарушений. Все тяжкие преступления и гражданские споры, в которых стоимость имущества или взыскиваемого ущерба превышала 500 рублей, рассматривались так называемыми окружными судами[10 - См.: Устав гражданского судопроизводства // ПСЗ II. Т. 39. Ч. 2. № 41477. Ст. 29.2 и ст. 202. 20 ноября 1864 года.]. Юрисдикция этих судов распространялась на большие территории, обычно охватывая целые губернии. Во многих уголовных делах новые суды полагались на суд присяжных.

Кроме того, были созданы судебные палаты для контроля работы окружных судов и учета растущего числа профессиональных юристов, находящихся под их юрисдикцией, то есть тех, которые могли работать адвокатами и судьями в определенном месте только после регистрации в местной палате. Эти учреждения также рассматривали дела о злоупотреблении служебным положением, преступлениях против государства и служили в качестве апелляционных судов по некоторым гражданским и уголовным делам. Каждая палата отвечала за суды и адвокатов судебного округа, который обычно охватывал несколько губерний. К середине 1880?х годов судебные палаты появились не только в Санкт-Петербурге и Москве, но и в Харькове, Тифлисе, Одессе, Казани, Саратове, Варшаве, Киеве и Вильне; в последующие два десятилетия их число возросло до четырнадцати – новые палаты открылись в Иркутске, Омске, Ташкенте и Новочеркасске (см. карту 2). В то же время число окружных судов выросло с 41 в начале 1870?х годов до 98 в 1914 году.

Карта 2. Судебные округа Российской империи, 1886

Судебная реформа была детищем нового класса просвещенных юристов и бюрократов[11 - Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1976. P. 198–234, 246–269; Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1982.]. С 1839 года незадолго до этого основанное в Санкт-Петербурге Императорское училище правоведения – пансион для подростков-дворян, предлагавший юридическую подготовку в дополнение к дворянскому образованию, а также изящные искусства, – обеспечивало государство постоянным потоком выпускников, которых стали называть «правоведами»[12 - О широте образования в этом учебном заведении, основанном в 1835 году, см.: Стасов В. В. Александр Николаевич Серов. Материалы для его биографии, 1820–1871 // Русская старина. 1875. Т. 13. С. 586. О повседневной жизни в училище см.: Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 31 (июнь). С. 247–282; а также: Т. 30 (март). С. 573–602; Т. 30 (февраль). С. 393–422; Т. 29 (декабрь). С. 1015–1042.]. Вскоре это новое поколение юристов стало сомневаться в компетентности и авторитете существующего юридического сословия, чье обучение в университетах и лицеях сводилось в основном к механическому заучиванию и применению законов[13 - О противостоянии между разными поколениями юристов см.: Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 198–242.]. Молодые юристы считали себя полной противоположностью таких машинально работавших бюрократов. Как сказал один из них, их вдохновлял новый тип человека: «Это был великосветский юноша, который все умел, все знал, был красавец, богат, любезен, умен и блестяще образован…»[14 - Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад // Русская старина. 1881. Т. 30 (февраль). С. 421.]

Правоведы были не единственной опорой реформы. В середине XIX века в российских университетах также произошли количественные и качественные изменения. В период реформ число юридических факультетов и студентов постоянно росло, а юридическое образование постепенно превращалось из профессионального обучения в абстрактную науку. К концу 1860?х годов почти половина студентов в России получала юридическое образование, и даже в губернских судах доля высших судебных чиновников со специальным юридическим образованием за короткое время выросла примерно до 70%[15 - Историко-статистический очерк общего и специального образования в России / Ред. А. Г. Небольсин. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1883. С. 50; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 222, 264.]. К началу ХX века в империи работало более 20 000 государственных служащих, адвокатов, прокуроров и судей[16 - Kassow S. D. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. Berkeley: University of California Press, 1989. P. 58–59.].

Реформа дала новые возможности тем юристам, которые критически относились к самодержавию. Адвокаты могли выступать с критикой несовершенства правящего режима, поскольку их речи не подвергались цензуре и часто полностью печатались в прессе. Некоторые судебные процессы привлекали большие толпы. Неудивительно, что профессия адвоката вскоре стала прибежищем для политических активистов, которые использовали судебные процессы в качестве площадок для призывов против самодержавного правления. Поскольку таким образом суды приняли черты парламента, историк Йорг Баберовски даже назвал судебную реформу «первой конституцией России»[17 - Baberowski J. Law, the Judicial System and the Legal Profession // The Cambridge History of Russia: Vol. 2 / Ed. D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 344.].

Однако из?за того, что многие юристы имели дворянское происхождение, они были мало заинтересованы в подрыве монархии. Продвигая идею правового государства по образцу европейских правовых систем, эти либеральные реформаторы в первую очередь призывали к большей юридической последовательности, предсказуемости и независимости. Для достижения этих целей реформа полностью отделила судебную власть от административных и правоохранительных органов империи[18 - Готье Ю. Отделение судебной власти от административной // Судебная реформа. Т. 1 / Ред. Н. В. Давыдов, Н. Н. Полянский. М.: Объединение, 1915. С. 181–204.]. Если при старом порядке многие судебные задачи возлагались на полицию, чьи выводы затем подкреплялись решениями судей, а губернаторы имели право вмешиваться в судебные дела, то с 1860?х годов судебные чиновники могли действовать гораздо более независимо[19 - Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 14, 37, 81–85, 116, 162, 237, 275–276; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. Boulder, CO: Westview Press, 2000. P. 299–300; Semukhina O. B., Reynolds K. M. Understanding the Modern Russian Police. Boca Raton, FL: CRC Press, 2013. P. 13–15.]. Реформы 1770?х годов ввели отдельные суды для каждого сословия на уровне уездов и губерний; судебная реформа 1864 года, напротив, создала суды общей юрисдикции, которые, как правило, были открыты для всех. Это было значительным изменением, несмотря на то что сельское население по-прежнему полагалось на управляемые крестьянами деревенские суды для рассмотрения мелких споров и преступлений. За редким исключением, все подданные империи были равны перед законом.

Это утверждение требует некоторого пояснения. Не существует единого определения понятия «равенства перед законом», и те, кто понимает его как равные права и обязанности для каждого человека, не смогут применить его к Российской империи (или, если угодно, к любой другой империи). Имперское феодальное общество состояло из сословий, каждое из которых было наделено определенными правами и обязанностями. Доступ к образованию и государственной службе, помимо прочего, ограничивался сословной принадлежностью. Дворяне, в частности, пользовались большим количеством привилегий. Однако если равенство перед законом понимать более узко, как предлагает специалист по конституционному праву Сюзанна Бэр, «как равный доступ к правоохранительной системе и равное обращение в правовой системе»[20 - Baer S. Equality // The Oxford Handbook of Comparative Constitutional Law / Eds M. Rosenfeld, A. Sajо. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 982–1001. В особенности: P. 1000.], то этот термин становится полезным для российского случая, несмотря на то что в этом равенстве все еще есть исключения и оговорки. Последние также рассматриваются в книге. Новые суды были площадками, на которых привилегии не имели большого значения. Дворянин, совершивший преступление против крестьянина, не мог рассчитывать на снисхождение со стороны судьи и присяжных. Более того, окружными судами подчеркивалось, что приговоры основываются на доказательствах и более высокий социальный статус не имеет никакого значения в зале суда. Как отметил в 1891 году журналист одной из крымских газет, просидев неделю на публичных процессах в Ялте: «Мы с удовольствием заметили, что и начальству нашему спуску не дается, а известно, что у нас начальство престрогое, само спуску давать никому не любит…»[21 - Из зала суда // Крымский вестник. 1891. № 74. 3 апр.] Многие судебные дела, рассмотренные в этой книге, подтверждают это впечатление. Это касается и гражданского права. Спор о собственности или заключенном договоре, как правило, решался на основе доказательств, а не социального положения или религиозной принадлежности участников процесса.

Этому новому ощущению равенства способствовало множество факторов, в том числе новые правила судопроизводства, а также подготовка и нравы адвокатов. Всего за несколько лет до этого император Николай I (1825–1855) выразил свою неприязнь к адвокатской профессии следующим образом: «А кто <…> погубил Францию, как не адвокаты! <…> Пока я буду царствовать – России не нужны адвокаты, без них проживем»[22 - Процитировано в: Колмаков Н. М. Старый суд. Очерки и воспоминания Н. М. Колмакова // Русская старина. 1886. № 12. С. 536.].

К 1860?м годам эта точка зрения уже перестала быть приемлемой. Замена механического применения законов абстрактными правовыми принципами создала спрос на юристов. Этот спрос еще более усилился в связи с ростом значимости состязательного судопроизводства, в котором все стороны стали представлять адвокаты. Таким образом, судебная реформа дала толчок профессионализации права.

Предсказуемо, что новые юристы и их принципы встретили значительное сопротивление, особенно со стороны полиции и губернаторов[23 - Противостояние между губернаторами и новым поколением просвещенных бюрократов проанализировано в: Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit: Vormoderne Herrschaft im sp?ten Zarenreich // Imperiale Herrschaft in der Provinz: Repr?sentationen politischer Macht im sp?ten Zarenreich / Hrsg. J. Baberowski et al. Frankfurt; New York: Campus Verlag, 2008. S. 17–37.]. Поскольку для каждого отдельного обвинения теперь требовались реальные доказательства, правоохранительные органы больше не могли использовать суды для наказания всех тех, кого они считали нарушителями порядка[24 - Для обсуждения дореформенных судов и судопроизводства см.: Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917. S. 14–15, 238–244; LeDonne J. P. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order, 1700–1825. New York: Oxford University Press, 1991. P. 181–199; Schmidt C. Sozialkontrolle in Moskau: Justiz, Kriminalit?t und Leibeigenschaft, 1649–1785. Stuttgart: F. Steiner, 1996. S. 338–380.]. Чиновники сами могли легко стать объектом судебного преследования. В конце 1820?х годов начальник российской политической полиции все еще мог публично заявить, что «законы пишутся для подчиненных, а не для начальства»[25 - Процитировано в: Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 290.]. Судебная реформа не только создала правовую инфраструктуру и процессуальные нормы, облегчавшие привлечение чиновников к ответственности, но и помогла укомплектовать суды профессионалами, которые без колебаний выносили решения против представителей власти. Превышение полномочий вдруг стало самым страшным преступлением – жаловались служащие полиции[26 - Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским // Русский архив. 1915. № 4. С. 92.]. Такие опасения были оправданы, поскольку реформа поставила судебную власть выше правоохранительных органов и тем самым позволила простым людям привлекать их к законной ответственности за их действия.

Распространение новых судов отражало более общие закономерности развития государственного управления. Как правило, новые государственные институты сначала возникали в двух столичных регионах империи – Санкт-Петербурге и Москве, – затем появлялись в других губерниях Европейской России и, наконец, внедрялись на недавно присоединенных территориях. Такое пространственное расширение государственных институтов также способствовало постепенной интеграции бывших пограничных территорий[27 - Becker S. Russia and the Concept of Empire // Ab imperio. 2000. № 3. P. 340–341.]. Новые суды следовали тому же принципу. Судебные палаты были впервые созданы в двух метрополиях империи в 1866 году, откуда новые принципы и процедуры постепенно распространялись во всех направлениях[28 - РГИА. Ф. 1149. Оп. 6. Д. 42. Л. 340, 358.].

Российские губернии и раньше не были «беззаконными». Специально назначенные чиновники, известные, в частности, как недельщики, или даже прокуроры выполняли полицейские и судебные функции при региональных военачальниках по крайней мере с начала XVII века[29 - Документы по истории Казанского края, XVI–XVII / Ред. И. П. Ермолаев, Д. А. Мустафина. Казань: Изд-во Казанского университета, 1990. С. 135–136; Загоровский Е. А. Организация управления Новороссией при Потемкине в 1774–1791 годах // Записки Императорского Одесского Общества Истории и Древности. 1913. Т. 31. С. 52–82, особенно 72.]. Судебные споры стали широко распространены в России раннего Нового времени, но они рассматривались органами государственного управления и полицией (включая губернаторов) и в значительной степени полагались на государственные учреждения и служащих в Москве[30 - Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2007. P. 29–98; см. также: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.]. Начиная с XVIII века российские правители пытались расширить провинциальное судопроизводство, и, после того как результаты усилий Петра I в 1720?х годах оказались недолговечными, к концу века сословные суды Екатерины II охватили большую часть центральной России[31 - Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 13; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 282–288.]. Однако уже спустя двадцать лет эти суды были вновь упразднены для крестьянства. Пока крестьяне были собственностью своих помещиков, не было необходимости в государственной судебной системе в сельской местности[32 - Semukhina O. B., Reynolds K. M. Understanding the Modern Russian Police. P. 5, 7.].

Хотя реформированные суды 1860?х годов не были первыми судебными институтами, проникшими в провинцию, масштаб их распространения в последующие несколько десятилетий был беспрецедентным. Первоначально проект по распространению законности казался осуществимым только в двух категориях регионов: в традиционных центрах Европейской России и на прилегающих промежуточных землях, таких как Крым, Казань и степной регион юга России, который был охвачен окружными судами в Харькове, Воронеже, Саратове, Новочеркасске и станице Усть-Медведицкой. Однако несколько промежуточных территорий остались нетронутыми. Например, в Оренбурге и Уфе новые суды были учреждены только в 1892 году, поскольку правительство сочло эти регионы слишком слабо интегрированными в систему государственного управления. Более отдаленные регионы, как правило, присоединялись позже, в основном из?за больших расстояний, отсутствия инфраструктуры и вытекающих из этого логистических проблем для правоприменения. Так, Крайний Север, Сибирь, степной район и Средняя Азия перешли на новую правовую систему только между 1896 и 1899 годами (см. карту 2)[33 - Географическое распространение реформы подробно рассматривается в: Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 339–427.].

Распространение нового порядка также зависело от культурной среды. Во-первых, культурные факторы привели к различиям в судопроизводстве. Например, хотя законодатели и рассматривали Южный Кавказ как достаточно «развитую» в культурном и инфраструктурном смысле территорию для введения новой системы, они решили не внедрять суд присяжных в большинстве районов Тифлисского судебного округа. Суд присяжных также не был введен в Польше и поначалу в прибалтийских губерниях, а также в степных районах и Туркестане: знание русского языка, языка нового суда, в этих регионах было слишком низким и не позволяло пользоваться услугами присяжных. Во-вторых, культурные особенности повлияли на порядок включения территорий в новую систему. Регионы, населенные людьми, которых считали культурно неполноценными, как правило, попадали в конец списка. Особенно со времен правления Екатерины II (1762–1796), а в какой-то степени и раньше российские правители рассматривали свое взаимодействие с населением недавно завоеванных регионов с позиции цивилизаторской миссии[34 - Becker S. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular Historiography // Central Asian Survey. 1986. Vol. 5. № 3/4. P. 44; Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // The American Historical Review. 1991. Vol. 96. № 3. P. 782; Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Ninteenth Century. Richmond: Curzon Press, 2001. P. 36–50; Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2002. P. 89–109; см. также: Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004.]. И хотя, как и во многих империях, была сформулирована идея о том, что правовая реформа может ускорить цивилизационный процесс, предполагаемые различия в уровне развития населения заставляли власти полагать, что основанные на универсальных правовых принципах и открытые для всех инклюзивные суды могут быть введены только там, где уже существует умеренный уровень «развития». Такие районы, как степные территории с их кочевыми и полукочевыми обитателями, не подходили для этого. Член специальной комиссии, изучавшей пригодность таких районов для новой судебной системы, например, пришел к выводу, что «киргизов» нельзя судить по российским законам[35 - В Российской империи кочевников степей Центральной Евразии называли «киргизами». При советской власти эти группы стали называться «казахами».]: «От киргиза, при другом племенном организме и при других условиях среды и стихии, нельзя требовать одинакового понимания и взгляда на преступления и проступки, как от русских и от других европейцев…»[36 - Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе // Записки Императорского Русского Географического Общества по отделению этнографии. 1904 [1864]. Т. 29. С. 170.]

Это сделало дискуссию о том, какие группы населения или, скорее, какие территории следует включить в новый правовой порядок, еще более релевантной. Крым и Казань считались достаточно развитыми для того, чтобы в них был введен новый правовой порядок. В Симферополе, столице Крыма, в апреле 1869 года открылся окружной суд, который подчинялся недавно созданной судебной палате в Одессе, а в Казани судебная палата и окружной суд были открыты осенью 1870 года. Раннее распространение нового судебного порядка на эти регионы было примечательным из?за попадания под юрисдикцию новых судов большого количества нерусского населения. Татары-мусульмане были особенно многочисленны в этих двух регионах, которые до аннексии Российской империей Казани в 1552?м и Крыма в 1783 году были независимыми мусульманскими ханствами. На самом деле, учитывая разнообразие религиозно-этнических групп в обоих регионах, судебная реформа обеспечила новой правовой инфраструктурой большое количество чувашей, мордвы, греков, караимов, немцев, армян и других.

Постепенное распространение новых правовых принципов и судов указывает на более широкие сдвиги в имперской политике. Александр II стремился повысить степень вовлеченности населения, пусть даже это участие не предполагало плебисцитов или выборов, и поэтому он преподносил свое правление как основанное на принципе взаимной любви и расположения между собой и преданным ему народом[37 - Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Vol. 2. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 19–157.]. Будучи убежденным в преобразующей силе государства, его правительство способствовало развитию институтов, призванных позволить простым людям принимать участие в жизни имперского общества. Суды были одним из многих элементов новой «общественной жизни», в которую также входили театры, школы, призывная армия и органы местного самоуправления[38 - Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 75.]. Благодаря их появлению население в целом стало ощущать «новую близость с государством»[39 - Kotsonis Y. «Face-to-Face»: The State, the Individual, and the Citizen in Russian Taxation, 1853–1917 // Slavic Review. 2004. Vol. 63. № 2. P. 222. Это сближение также было задокументировано в сфере записи актов гражданского состояния и военного призыва: Steinwedel Ch. Making Social Groups, One Person at a Time: The Identification of Individuals by Estate, Religious Confession, and Ethnicity in Late Imperial Russia // Documenting Individual Identity: The Development of State Practices in the Modern World / Eds J. Caplan, J. Torpey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. P. 67–82; Sanborn J. A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2011.]. Кроме того, это привело к переходу от прежней модели правления: если раньше каждый завоеванный народ получал особые условия, предусматривавшие конкретные права, привилегии и обязанности, то, начиная с Великих реформ, условия были большей частью равными[40 - Lohr E. Russian Citizenship: From Empire to Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 28–43, 61.]. В этом процессе существовали исключения, но тем не менее вектор развития был определен. И хотя политика эпохи реформ отчасти объясняется стремлением достичь большего единообразия и эффективности, многие из этих мер отражали и другую тенденцию: растущее внимание к принципам современной гражданственности[41 - Ibid. P. 43.].

Однако, несмотря на все ее новации, реформа должна была проводиться в рамках прежней самодержавной системы. Установление равенства перед законом не сопровождалось равенством в других сферах жизни. Если использовать предложенное Т. Х. Маршаллом противопоставление различных видов прав, то до того, как император был вынужден пойти на уступки после революции 1905 года, у подданных не было ни политических, ни тем более социальных прав[42 - Marshall T. H. Citizenship and Social Class and Other Essays. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1950. Маршалл представил развитие прав человека как часть эволюционной последовательности, различая гражданские права (введенные в Англии после 1688 года), политические права (появившиеся в конце XIX – начале XX века) и социальные права (внедренные после Второй мировой войны).]. Более того, российские правители XIX века лишили значительную часть населения даже самых основных гражданских прав: свободы личности, свободы мысли, слова и веры, права владеть собственностью и заключать договоры[43 - О развитии прав и их ограничениях в имперской России см.: Civil Rights in Imperial Russia / Eds O. Crisp, L. H. Edmondson. Oxford: Clarendon Press, 1989. Особенно: P. 234–247.].

При столь ограниченных правах установление равенства перед законом было удивительным. И все же это не было чем-то исключительным. Все империи, хотя и в разной степени, поощряли определенное равенство на фоне различных видов неравенства. Правоведы напоминают нам, что «законодательство о равенстве не всегда представляет собой целостный свод правовых норм, но как пример правового плюрализма законодательство о равенстве является более или менее последовательным, иногда амбивалентным и даже порой противоречивым»[44 - Baer S. Equality. P. 984.]. Право на политическое равенство или равенство перед законом не обязательно влечет за собой культурное или социально-экономическое равенство. В Российской империи относительное равенство в новых судах контрастировало с прямым и косвенным давлением в других сферах общественной жизни. Россия оставалась страной, полной противоречий: необычайно авторитарной, но в отношении некоторых аспектов своей правовой политики более открытой – другие скажут «современной» – по сравнению с сопредельными или заокеанскими колониальными империями.

РАСШИРЕНИЕ ПРАВ МЕНЬШИНСТВ

Специалисты в области права определяют empowerment как усиление способности работать в рамках имеющейся системы, успешно действуя внутри существующих структур власти, но при этом отмечают, что это понятие не следует путать с «эмансипацией», которая идет дальше и подразумевает анализ этих структур и противодействие им[45 - Inglis T. Empowerment and Emancipation // Adult Education Quarterly. 1997. Vol. 48. № 1. P. 3–17. См. также: Solomon B. B. Black Empowerment: Social Work in Oppressed Communities. New York: Columbia University Press, 1976; Studies in Empowerment: Steps toward Understanding and Action / Eds J. Rappaport et al. New York: Haworth Press, 1984; Latino Empowerment: Progress, Problems, and Prospects / Eds R. E. Villarreal et al. New York: Greenwood Press, 1988.]. В России правовая реформа не смогла разрушить существующие структуры власти, так как многие иерархические отношения сохранялись – от особого статуса русского языка и Русской православной церкви до прав, предоставляемых высшим сословиям, в которых меньшинства были недостаточно представлены. Тем не менее новые суды помогли расширить не только права этнических и религиозных меньшинств, но и многих других групп.

Прежде чем в первой половине XIX века они были определены более четко (подробности см. в следующей главе), права этнических и религиозных групп формировались в течение длительного времени, претерпевая частые изменения в процессе развития. Затем судебная реформа придала некоторым из этих прав новый смысл, поскольку создала механизмы, позволяющие простым людям – неважно, русским или нет – добиваться их соблюдения. На этом фоне дискуссия о том, являются ли 1860?е годы или законодательство николаевского периода переломным моментом в правовой политике XIX века, выглядит несколько схоластичной[46 - Из недавних исследований, подчеркивающих важность преемственности и ставящих под сомнение новизну Великих реформ, см.: Schrader A. M. Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2002; Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism: Criminal Justice, Politics, and the Public Sphere. London: Routledge, 2007. P. 21–39.]. Изменения происходили постепенно, и сменяющие друг друга комплексы решений постепенно способствовали трансформации правового порядка.

Меры, затрагивающие меньшинства, всегда зависели от конкретной социальной группы и обстоятельств. Вместо проведения систематической политики имперская элита вырабатывала множество предложений и решений, специфика и развитие которых зависели от конкретных лиц и учреждений. Более того, речь не шла о «меньшинствах». Это понятие является более поздним, и его обычно связывают с появлением современного национального государства и стремлением к достижению национального единообразия. В качестве нормативного термина оно получило широкое распространение в конце XIX – начале XX века, когда дипломаты начали использовать его как инструмент в переговорах между великими державами[47 - На Берлинском конгрессе 1878 года, где обсуждалась политическая реорганизация юго-восточной Европы после Русско-турецкой войны, великие державы впервые ввели положения о защите меньшинств для новообразованных государств, утвердив при этом право на вмешательство от имени этих меньшинств. Договоры 1919–1920 годов, составлявшие Версальскую систему, впоследствии окончательно закрепили принцип защиты меньшинств в международном праве. См.: Thornberry P. International Law and the Rights of Minorities. Oxford: Clarendon, 1991. P. 30–31; Nijman J. E. Minorities and Majorities // The Oxford Handbook of the History of International Law / Eds B. Fassbender et al. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 110–115.]. Подобно своим европейским коллегам, представители имперских элит в России говорили о правах меньшинств только в контексте международной политики, избегая этого понятия при обсуждении внутренних вопросов[48 - Fink C. Defending the Rights of Others: The Great Powers, the Jews, and International Minority Protection, 1878–1938. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004. P. 3–38; Reynolds M. A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 14–18.]. Поскольку они видели разнообразие имперского общества как нечто присущее империи, при этом предостерегая от влияния «инородцев», особенно евреев, они не считали какие-либо «меньшинства» нуждающимися в защите. В то же время к концу XIX века нерусские составляли большинство, а именно 57% всего населения империи[49 - Kappeler A. Russland als Vielv?lkerreich: Entstehung, Geschichte, Zerfall. M?nchen: Beck, 1992. S. 10.]. В таких регионах, как Крым, их доля была еще более высокой.

Тем не менее эти обстоятельства не исключают использования самого понятия «меньшинства». Во-первых, «меньшинства» и «политика меньшинств» – это аналитические термины. Такие понятия редко используются самими историческими акторами. Во-вторых, в данной книге речь идет не только о двух регионах. Основа излагаемой аргументации касается значительной части позднеимперской России, и поэтому важно использовать термины, способные охватить имперскую политику и специфику ее восприятия, независимо от местных особенностей. Язык правовой реформы и лежащая в ее основе концепция были в значительной степени схожи по всей империи. То, что татары, чуваши, армяне и другие составляли большинство в некоторых районах, не умаляет того обстоятельства, что в империи в целом они сталкивались со структурной дискриминацией – русские являлись, безусловно, наиболее влиятельной социокультурной группой. Самое главное, что термин «меньшинства» подчеркивает не только подчиненное положение таких групп населения, но и постепенное расширение их прав и возможностей. Как показала политолог Дженнифер Джексон-Прис, «меньшинства» существовали в Европе на протяжении веков. Так как они были «чужаками», их инаковость в первую очередь определялась религией и только с конца XIX века была заключена в рамки национальности[50 - Preece J. J. Minority Rights in Europe: From Westphalia to Helsinki // Review of International Studies. 1997. Vol. 23. № 1. P. 79–84.]. Таким образом, значимость принадлежности к меньшинству менялась с XVII по XX век. В Российской империи дело обстояло иначе. После многовековых репрессий и нетерпимости татары и другие народы стали пользоваться правами и возможностями, обычно не свойственными имперскому правлению, и приобрели статус, не сильно отличающийся от статуса национальных меньшинств XX века.

Так или иначе, царская Россия с ее гибкой и неоднозначной, даже противоречивой политикой в отношении недоминантных этнических и религиозных групп не выделялась в Европе XIX века. В большинстве империй проводилась широкая политика в диапазоне от культурной гомогенизации до принятия культурных различий[51 - Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010. P. 12.]. Российская элита, в свою очередь, склонна была считать, что культурные различия между народами естественны и желательны; и поскольку она гордилась имперским разнообразием, она также придерживалась определенной степени правовой дифференциации[52 - Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 397–431; Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 433–458.]. Поэтому, несмотря на все попытки унификации, плюралистический правовой порядок России продолжал учитывать местные верования и обычаи.

Новые окружные суды, однако, уделяли мало внимания этнической и религиозной принадлежности, что заставляет задать важный вопрос. К каким выводам может привести постановка акцента на культурных различиях при обсуждении судебной системы, если она часто нивелировала их существование? Зачем изучать роль и поведение татар, греков или караимов в условиях, когда эти группы вели себя так же, как и все остальные, и отношение к ним было практически таким же? Существует несколько причин для изучения пореформенной правовой системы именно через призму культурных различий.

Во-первых, упор на меньшинства в Крыму и Казани не только помогает выявить множественность правовых культур в Российской империи, но и побуждает к более широкому осмыслению этого вопроса в контексте сравнительного анализа. Правда, непоследовательность политики империи в отношении меньшинств затрудняет какие-либо обобщения. В рамках исследовательской работы можно сделать лишь небольшие наброски отдельных социальных групп и исторических периодов. Однако, хотя эта книга акцентирует внимание на татарах-мусульманах, поскольку они были самой многочисленной группой внутренних «других» в изучаемых регионах, она также предлагает более общие наблюдения. Некоторые меньшинства – в частности, еврейское население и более отдаленные общины в Сибири, Туркестане и на Северном Кавказе – следовали особым траекториям, в большей степени зависящим от контекста[53 - Изменение политики в отношении еврейского населения проанализировано в: Aronson M. I. The Prospects for the Emancipation of Russian Jewry during the 1880s // Slavonic and East European Review. 1977. Vol. 55. № 3. P. 348–369; Rogger H. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Imperial Russia. Berkeley, CA: University of California Press, 1986; Klier J. D. Imperial Russia’s Jewish Question: 1855–1881. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018; Nathans B. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley: University of California Press, 2002; Avrutin E. M. Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010.]. Важно отметить, что, хотя отношения каждой группы с имперским государством имели определенные особенности, история татар-мусульман не является исключительной и во многом схожа с опытом других меньшинств в Крыму, Казани и за их пределами. Кроме того, фокус на изучении татар связывает данное исследование с быстро растущим объемом литературы о мусульманах в Российской империи. Татары были ключевым мусульманским меньшинством; примерно до 1800 года законодательство, касающееся мусульман, относилось в основном к татарам[54 - Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.) // Ислам в татарском мире: история и современность / Ред. С. А. Дюдуаньони и др. Казань: Институт истории Академии наук Татарстана, 1997. С. 135.].

Во-вторых, внимание к этнорелигиозным группам в пореформенных судах необходимо потому, что национальность и религия имели большое значение в России XIX века. Хотя для большинства юристов вопрос культурного разнообразия не представлял интереса, многие из их современников интересовались этим вопросом. Писатели, ученые и государственные управленцы были чрезвычайно озабочены «другими» внутри империи, составляя множество этнографических описаний и особо подчеркивая культурные различия между ними[55 - Например: Этнографическое описание Казанской губернии // Журнал Министерства Внутренних Дел. 1841. Ч. 39. С. 350–410; Фукс К. Казанские Татары. Казань: Университетская тип., 1844; Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1856. № 18. С. 290–330; Радде Г. Крымские татары // Вестник Географического Общества. 1857. № 18. С. 47–64; Шино П. А. Волжские Татары // Современник. 1860. № 81. С. 255–290; № 82. С. 121–142; Лаптев М. Материалы для географии и статистики России: Казанская губерния. СПб.: Военная тип., 1861. С. 214–232; Риттих А. Ф. Материалы для этнографии России: Казанская губерния. Казань: Тип. Императорского Казанского Университета, 1870; Гольденберг М. Крым и крымские татары // Вестник Европы. 1883. № 11. С. 67–89; Спасский Н. А. Очерки по родиноведению. Казанская губерния. Казань: М. А. Голубев, 1913. С. 60–88.]. В частности, в правительственных кругах, в прессе и в других сегментах зарождающейся публичной сферы разгорелись дебаты о роли мусульман. Смогут ли они когда-нибудь быть полностью интегрированы? Можно ли им доверять во время войны? Насколько они фанатичны? Подобные вопросы звучат на удивление знакомо для читателя XXI века. Такое внимание к культурным различиям делает крайне важным изучение примеров, где на первый план выходят равенство и единообразие. Тогда как историки склонны уделять больше внимания провалу имперской политики, дискриминации и репрессиям, пусть подобная дискриминация и имела место, эта книга призывает к более всестороннему анализу.

Наконец, внимательное изучение связи между правовой, религиозной и национальной политикой – как бы непоследовательна и беспорядочна она ни была – помогает выявить идиосинкразию поздней царской России как имперского государства. Два историографических события указывают на то, что эта книга может быть включена в более широкий исторический контекст: появление «новой» имперской истории, которая подчеркивает культурное взаимодействие и гегемонию в большей степени, чем имперские завоевания и государственное управление[56 - Например: Gerasimov I. et al. In Search of a New Imperial History // Ab imperio. 2005. № 1. P. 33–55; A New Imperial History: Culture, Identity and Modernity in Britain and the Empire, 1660–1840 / Ed. K. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006; The New Imperial Histories Reader / Ed. S. Howe. London: Routledge, 2010.], а также большого количества литературы, ставящей Российскую империю в один ряд с Британской, Османской и Габсбургской[57 - After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building the Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Eds K. Barkey, M. von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997; Becker S. Russia and the Concept of Empire; Lieven D. C. B. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. London: John Murray, 2000; Maier C. S. Among Empires: American Ascendancy and Its Predecessors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006; Osterhammel J. Russland und der Vergleich zwischen Imperien: einige Ankn?pfungspunkte // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 11–26; Jobst K. S. et al. Neuere Imperiumsforschung in der Osteurop?ischen Geschichte: Die Habsburgermonarchie, das Russl?ndische Reich und die Sowjetunion // Comparativ. 2008. B. 18. Nr. 2. S. 27–56; Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford; New York: Oxford University Press, 2008; Burbank J., Cooper F. Empires in World History; Russian-Ottoman Borderlands: The Eastern Question Reconsidered / Eds L. J. Frary, M. Kozelsky. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 2014; Kane E. M. Russian Hajj: Empire and the Pilgrimage to Mecca. Ithaca: Cornell University Press, 2015.]. Эта книга закладывает основу для дальнейшего межимперского сравнения.

Я уже упоминал о ряде направлений научных исследований, на которые опирается данная работа и которые она дополняет. Следующий раздел дает более четкое представление об общем исследовательском контексте.

ПРАВО, ПРАВОВОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ И ИМПЕРИАЛИЗМ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Российская империя и ее правовые институты часто ассоциируются с произволом, коррупцией и отсутствием верховенства закона. В классическом исследовании Р. Пайпса, например, отмечается, что многие ключевые законы никогда не публиковались, что власть имущим не нужны были суды и законы, чтобы добиваться своего, а простые люди «избегали судебных разбирательств, как чумы»[58 - Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 288–289. Об отсутствии полноценного «верховенства закона» в России см. также: Weissman N. Regular Police in Tsarist Russia, 1900–1914 // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 45–68; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia // Revolution in Law: Contributions to the Development of Soviet Legal Theory, 1917–1938 / Ed. P. Beirne. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1990. P. 5–7; LeDonne J. P. Absolutism and Ruling Class; Hartley J. Bribery and Justice in the Provinces in the Reign of Catherine II // Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Eds S. Lovell et al. Basingstoke: Macmillan Press, 2000. P. 48–64.]. Многие современники разделяли этот снисходительный взгляд на правовую сферу. Писатели XVIII и XIX веков в своих литературных произведениях подробно останавливались на невежестве и продажности судей, а юристы регулярно осуждали медлительность и произвол старых судов[59 - О литературной критике судов см.: Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 29–30, 47; о критике юристами старой системы см.: Джаншиев Г. А. Эпоха великих реформ: исторические справки. М.: И. Н. Кушнерев, 1900. С. 278; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness. P. 217. Профессор права Дмитрий Мейер, преподававший гражданское право в Казанском университете с 1845 по 1855 год, вел учет всех случаев взяточничества, которые попадались ему на глаза: Пекарский П. П. Студенческие воспоминания о Д. И. Мейере // Братчина. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1859. Ч. 1. С. 232.]. И хотя ученые уже начали ставить под сомнение образ несправедливых, медленных и коррумпированных дореформенных судов[60 - Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 292–307. О «легализме» раннего Нового времени см.: Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom. P. 55–56.], этот образ, безусловно, наряду с реально существовавшим ограничением гражданских прав, укрепляет идею о том, что Российская империя по-прежнему далека от идеала правового государства (Rechtsstaat). Такие писатели, как Лев Толстой, также помогли поддержать представление о том, что судебная реформа принесла мало изменений, утверждая, что крестьянство по-прежнему игнорировало совокупность законов, созданных только для того, чтобы служить интересам элиты[61 - См. «Письмо студенту о праве» в: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. М.: Художественная литература, 1936. Т. 38. С. 55–56.].

Поэтому неудивительно, что в исследованиях, посвященных имперской России, не сразу приняли во внимание достижения социальной антропологии, социально-правовых исследований и общей имперской истории – областей, в которых ученые десятилетиями проводили исследования повседневного правового взаимодействия[62 - Для ознакомления см.: Kirmse S. B. «Law and Society» in Imperial Russia // InterDisciplines. Journal of History and Sociology. 2012. Vol. 3. № 2. P. 103–134. К важнейшим работам в исследовательской традиции «право и общество» относятся: Gibbs J. L. The Kpelle Moot: A Therapeutic Model for the Informal Settlement of Disputes // Africa. 1963. Vol. 33. № 1. P. 1–11; Law in Culture and Society / Ed. L. Nader. Chicago: Aldine Pub. Co, 1969; Collier J. F. Law and Social Change in Zinacantan. Stanford, CA: Stanford University Press, 1973; Starr J. Dispute and Settlement in Rural Turkey: An Ethnography of Law. Leiden: BRILL, 1978. Для социально-правового анализа судебных разбирательств см.: Galanter M. Why the «Haves» Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change // Law & Society Review. 1974. Vol. 9. № 1. P. 95–160; Galanter M. Afterword: Explaining Litigation // Law & Society Review. 1975. Vol. 9. № 2. P. 347–368; Felstiner W. L. F. et al. The Emergence and Transformation of Disputes: Naming, Blaming, Claiming… // Law & Society Review. 1980. Vol. 15. № 3/4. P. 631–654.]. Изучением империи занимались почти исключительно историки. Немногие из них обсуждали правовую систему, а те, кто это делал, как правило, фокусировались на юридических спорах, изменении законодательства и институциональных реформах[63 - Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars; Kaiser F. Die russische Justizreform von 1864: Zur Geschichte der russischen Justiz von Katharina II. bis 1917; Wortman R. S. The Development of a Russian Legal Consciousness; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia; Wagner W. G. Marriage, Property, and Law in Late Imperial Russia. Oxford: Clarendon, 1994; Afanas’ev A. K. Jurors and Jury Trials in Imperial Russia // Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds B. Eklof et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994. P. 214–230; Baberowski J. Autokratie und Justiz. S. 223–356; Nethercott F. Russian Legal Culture before and after Communism.]. В их работах было описано становление нового поколения профессиональных юристов, которые руководствовались беспристрастностью в своих решениях и помогли проложить путь к правовым изменениям. Эти исследователи проследили эволюцию гражданского и уголовного права до и после судебной реформы. Они изучили дискуссии вокруг самой реформы, уделив особое внимание вызывавшему много споров внедрению судов присяжных. Они выявили сильные и слабые стороны созданных в результате реформы правовых институтов. И, что особенно важно, они проанализировали последствия новой правовой системы для самодержавного правления. Однако, поскольку в качестве источников они использовали в основном мемуары и публикации чиновников и юристов, не в последнюю очередь из?за ограниченного доступа к архивам во время холодной войны, они одновременно воспроизводили взгляды петербургской и московской элит.

В этих исследованиях не уделялось особого внимания как нерусскому населению империи, так и правовому плюрализму. То, что анализ правовых реформ и судебной системы все еще обходит меньшинства стороной, по крайней мере, частично объясняется сохраняющимися стереотипами об имперском общественном устройстве. Имперское общество обычно понималось в терминах бинарной модели: массы крестьян с традиционными взглядами, противопоставленные образованной городской элите, – каждые со своими собственными нормами и установками[64 - Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven: Yale University Press, 1983. P. 219, 230; Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia. P. 4–5; Worobec Ch. D. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995; Daly J. W. Autocracy under Siege: Security Police and Opposition in Russia, 1866–1905. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1998. P. 9–10; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 514–515; Gemeinsam getrennt: B?uerliche Lebenswelten des sp?ten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2010.]. То, что многие источники XIX века поддерживали это бинарное видение общества, отчасти объясняет его живучесть в научных кругах. Советские историки часто рисовали более нюансную картину правового взаимодействия в сельской местности, рассматривая изменения и их социально-экономические условия во времени. Однако они также подчеркивали важность классовой борьбы и тем самым способствовали устойчивости образа непреодолимых различий[65 - Зырянов П. Н. Обычное гражданское право в пореформенной общине // Ежегодник по аграрной истории. 1976. С. 91–101; Громыко М. М. Территориальная крестьянская община Сибири (30?е гг. XVIII – 60?е гг. XIX в.) // Крестьянская община в Сибири XVIII – начала XX в. Новосибирск: Наука, 1977. С. 83–91; Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М.: Наука, 1986; Миненко Н. А. Живая старина: будни и праздники Сибирской деревни в XVIII – перв. пол. XIX в. Новосибирск: Наука, 1989; Anfimov A. M., Zyrianov P. N. Elements of the Evolution of the Russian Peasant Commune in the Post-Reform Period (1861–1914) // Soviet Studies in History. 1982. Vol. 21. № 3. P. 68–96; Александров В. А. Обычное право крепостной деревни России, XVIII – начала XIX в. М.: Наука, 1984; Mironov B. The Russian Peasant Commune after the Reforms of the 1860s // Slavic Review. 1985. Vol. 44. № 3. P. 438–467; Vlasova I. V. The Commune and Customary Law among Russian Peasants of the Northern Cis-Urals: Seventeenth to Nineteenth Centuries // Soviet Anthropology and Archeology. 1991. Vol. 30. № 2. P. 6–23; Крюкова С. С. Русская крестьянская семья во второй половине XIX в. М.: ИАЭ РАН, 1994.]. Логическим выводом из таких предположений было то, что изолированные и живущие в общинах средневекового типа крестьяне не нуждались в государственных институтах, в том числе правовых; вместо этого они руководствовались собственными правовыми нормами и сознанием[66 - Yaney G. L. Law, Society and the Domestic Regime in Russia in Historical Perspective // American Political Science Review. 1965. Vol. 59. № 2. P. 379–390; Pipes R. Russia under the Old Regime. P. 288; Lewin M. Customary Law and Russian Rural Society in the Post-Reform Era // The Russian Review. 1985. Vol. 44. № 1. P. 1–19; Frierson C. A. Crime and Punishment in the Russian Village: Rural Concepts of Criminality at the End of the Nineteenth Century // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 1. P. 58; Worobec C. D. Horse Thieves and Peasant Justice in Post-Emancipation Imperial Russia // Journal of Social History. 1987. Vol. 21. № 2. P. 285–286; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 307–326; Neutatz D. B?uerliche Lebenswelten des sp?ten Zarenreiches im Vergleich // Gemeinsam getrennt: B?uerliche Lebenswelten des sp?ten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga. S. 16–17.]. Некоторые считали возникший дуализм не иначе как «правовым апартеидом»[67 - Heuman S. E. Perspectives on Legal Culture in Pre-Revolutionary Russia. P. 4.]. Защитники самодержавия разделяли эту точку зрения, утверждая, что ни крестьянство, ни власти не хотели усиления правового порядка и не нуждались в нем. Например, в 1883 году епископ Уфимский и Мензелинский отверг окружные суды и юристов как часть нового бюрократического аппарата западного образца, в котором Россия не нуждается[68 - Переписка К. П. Победоносцева с преосвященным Никанором епископом Уфимским. С. 88, 94.]. По его мнению, только железной рукой можно решить проблему «общего бессудия» в сельской местности.

Образ самодостаточных и однородных крестьянских общин поддерживался ростом научных обществ и экспедиций[69 - Материалы этих экспедиций были опубликованы в нескольких томах советскими учеными: Липец Р. С. Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М.: Наука, 1956–1988.]. Начиная с середины XIX века эти общества выпускали большое количество не только общих этнографических исследований о деревенской жизни, но и предлагали описания того, что они считали «обычным правом»[70 - Эти отчеты, многие из которых были основаны на результатах анкетирования, хранились в центральных или губернских архивах или были опубликованы в многотомных изданиях, таких как «Сборник материалов для изучения сельской поземельной общины», в газетах, публикациях центральных или губернских статистических комитетов или в специализированных географических, юридических и этнологических журналах. Среди многих других исследований «обычного права»: Оршанский И. Г. Народный суд и народное право // Журнал гражданского и уголовного права. 1875. № 3–5; Пахман С. В. Обычное гражданское право в России: в 2 т. СПб.: Тип. Второго Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1877–1879; Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1878. Т. 8; Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). 1900. Т. 18; Матвеев П. А. Очерки народного юридического быта Самарской губернии. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1877; Стебницкий В. Обычное право кавказских горцев // Юридический вестник. 1884. № 3. С. 488–505; Соловьев Е. Т. Гражданское право. Очерки народного юридического быта. Казань: Тип. Губернского Правления, 1888; Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1888. № 6–7. С. 322–349; Добротворский Н. Крестьянские юридические обычаи в восточной части Владимирской губернии // Юридический вестник. 1889. № 6–7. С. 261–293; Риттих А. А. Крестьянский правопорядок. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1904; Тенишев В. В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск: Л. И. Итин, 1907; Леонтьев А. А. Крестьянское право, его содержание и объем. СПб.: Шредер, 1908.]. Так они способствовали фольклоризации и экзотизации сельского населения. Нигде это не проявлялось сильнее, чем в случае этнических и религиозных меньшинств: если русская деревня воспринималась как мир, отделенный от цивилизованного общества, то нерусская деревня представляла собой иную вселенную. То, что татары и другие группы придерживались своего «обычного права» и мало интересовались государственными судами, редко вызывало сомнения[71 - Износков Л. Обычаи горных Черемис // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета. Т. 2 / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. С. 3–17; Народные юридические обычаи у татар Казанской губернии // Труды Казанского Губернского Статистического Комитета. Т. 3 / Ред. Н. Н. Вечеслав. Казань: Губернская тип., 1869. С. 21–42; Юридические обычаи инородцев // Записки Императорского Русского Географического Общества (по отделению этнографии). Т. 8. 1878. Для более полной библиографии см.: Якушкин Е. И. Обычное право русских инородцев. М.: Университетская тип., 1899.]. Предполагалось, что меньшинства отделены от остального общества социальной, правовой и культурной пропастью.

Таким образом, этнографические исследования деревенской жизни были далеко не безобидным академическим занятием. Как и в других империях, они не только помогали властям получить больше знаний о населении, чтобы его лучше контролировать, но и позволяли систематически выделять и объективировать различные группы населения и их правовые практики. Кодификация этих практик, другими словами, не только не обнаружила местные законы – она их создала. Как утверждали специалисты по антропологии права в течение десятилетий, «обычное право» – это не столько пережиток прошлого, сколько колониальная конструкция, «изобретенная традиция», продвигаемая великими державами для облегчения и поддержания колониального правления[72 - Snyder F. G. Colonialism and Legal Form: The Creation of «Customary Law» in Senegal // The Journal of Legal Pluralism and Unofficial Law. 1981. Vol. 13. № 19. P. 49–90; Ranger T. The Invention of Tradition in Colonial Africa // The Invention of Tradition / Eds E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. P. 211–262; Chanock M. Law, Custom, and Social Order: The Colonial Experience in Malawi and Zambia. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985.]. В России складывалась аналогичная ситуация. При содействии ученых и местных посредников царские власти вслед за другими имперскими державами попытались зафиксировать в кодифицированном своде законов то, что на самом деле представляло собой совокупность подвижных местных норм. Этот процесс требовал переговоров и сотрудничества с местными элитами, которые заставляли имперских чиновников определять одни практики как «обычные», отвергая другие, часто для того, чтобы получить преимущества для себя[73 - Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе. С. 160–161. См. также: Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire: Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731–1917. Ithaca: Cornell University Press, 2017. В рамках исследований научной школы «социальной истории», получившей развитие в Великобритании, также было показано, что массы использовали обычай как «оружие слабых» в своей законной борьбе против правящих классов: Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society, 1700–1850. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1973. P. 117; Thompson E. P. Eighteenth-Century English Society: Class Struggle without Class? // Social History. 1978. Vol. 3. № 2. P. 133–165.].

С 1990?х годов изучение царской России расширилось и, благодаря полученному доступу к архивам по всей Евразии, все больше внимания стало уделяться изучению империи, пространства и культуры. В своем стремлении шире рассматривать культурное разнообразие и взаимодействие между центром и периферией в истории России Андреас Каппелер сделал упор на пространстве как ключевом элементе исследования, где территории и регионы, а также связи между этими регионами являются основными единицами анализа[74 - Kappeler A. Russland als Vielv?lkerreich. Основной аргумент уже был представлен в эмпирически более насыщенной монографии Каппелера: Kappeler A. Russlands erste Nationalit?ten: Das Zarenreich und die V?lker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. K?ln: B?hlau, 1982. Эта дискуссия получила развитие в следующих работах: Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998; Новая имперская история постсоветского пространства: Сб. статей / Ред. И. В. Герасимов. Казань: Центр исследования национализма в империи, 2004; David-Fox M. et al. The Imperial Turn // Kritika. 2006. Vol. 7. № 4. P. 705–712; Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007.]. Одним из результатов этих тенденций стало появление новой области исследований, ориентированной на дискурсивное присвоение империей бывших пограничных зон и их фактическую колонизацию[75 - Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997; Barrett T. M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, CO: Westview Press, 1999; Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1999; Dickinson S. Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 1. P. 3–25; Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004; Breyfogle N. B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Eds N. B. Breyfogle et al. London: Routledge, 2009; Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent 1865–1923. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums: Der russische Krim-Diskurs im Zarenreich. Konstanz: UVK-Verl.-Ges, 2007; Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven: Yale University Press, 2010; Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: Oxford University Press, 2011; Uyama T. Asiatic Russia: Imperial Power in Regional and International Contexts. London: Routledge, 2012; Campbell E. I. The Muslim Question and Russian Imperial Governance. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2015; Campbell I. W. Knowledge and the Ends of Empire.]. Спорные дискуссии о политике в отношении меньшинств и «русификации», которые уже играли заметную роль в советский период, вновь вышли на авансцену[76 - К числу классических дискуссий относятся: Fisher A. W. The Crimean Tatars. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1987. Особенно: P. 49–108; Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855–1914 / Eds E. C. Thaden, M. H. Haltzel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981; Rorlich A.-A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986; Tatars of the Crimea: Their Struggle for Survival / Ed. E. Allworth. Durham: Duke University Press, 1988. Для более недавних дискуссий см.: Weeks Th. R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996; Forum: Reinterpreting Russification in Late Imperial Russia // Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 245–297; Cерия «Окраины Российской империи» под ред. А. Миллера и др. (М.: Новое литературное обозрение, 2006–2008); Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge, UK: Polity Press, 2011; Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. Oxford: Oxford University Press, 2017.]. Подобные дискуссии способствовали усилению культурной чувствительности и увеличению разнообразия в более широких дебатах о гражданстве и религии[77 - Lohr E. Russian Citizenship; Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014.]. Еще одним результатом повышенного внимания к пространству и культуре стал интерес к повседневной жизни в провинции, городах и деревнях, удаленных от Санкт-Петербурга и Москвы[78 - Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh Pennsylvania: University of Pittsburgh Press, 2011. См. также: Sunderland W. An Empire of Peasants: Empire-Building, Interethnic Interaction, and Ethnic Stereotyping in the Rural World of the Russian Empire, 1800–1850s // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Eds J. Burbank, D. L. Ransel. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1998. P. 174–198; Hausmann G. Universit?t und st?dtische Gesellschaft in Odessa, 1865–1917: Soziale und nationale Selbstorganisation an der Peripherie des Zarenreiches. Stuttgart: F. Steiner, 1998; Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century: Relationships and Perceptions // The Slavonic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3; Gemeinsam getrennt: B?uerliche Lebenswelten des sp?ten Zarenreiches in multiethnischen Regionen am Schwarzen Meer und an der Wolga / Hrsg. V. Herdt, D. Neutatz.]. Это помогло зафиксировать повседневный характер взаимодействия государства и общества и продемонстрировать, что городское и сельское население использовало государственные институты для регулирования самых разных аспектов повседневной жизни. При этом подобные исследования показали, что межэтнические отношения зачастую были далеко не враждебны.

В то время как культурным практикам уделяется все больше внимания, наблюдается и резкий рост исследований правовых практик в центральных районах империи. Вслед за антропологами права и специалистами по социально-правовой истории историки, анализируя разрешение конфликтов и поведение тяжущихся сторон, стали широко использовать архивные материалы, включая судебные иски, свидетельские показания, приговоры и протоколы судебных заседаний[79 - Bhat G. N. The Moralization of Guilt in Late Imperial Russian Trial by Jury: The Early Reform Era // Law & History Review. 1997. Vol. 15. № 1. P. 77–113; Frierson C. A. «I Must Always Answer to the Law…»: Rules and Responses in the Reformed Volost’ Court // Slavonic and East European Review. 1997. Vol. 75. № 2. P. 308–334; Popkins G. Code versus Custom? Norms and Tactics in Peasant Volost Court Appeals, 1889–1917 // The Russian Review. 2000. Vol. 59. № 3. P. 408–424; Земцов Л. И. Волостной суд в России. Воронеж: Изд. Воронежского государственного университета, 2002; Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2004; Gaudin C. Ruling Peasants: Village and State in Late Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2007. Особенно: P. 85–131. Kriukova S. S. Law, Culture, and Boundaries: Homestead Enclosure in the Russian Village of the Second Half of the Nineteenth Century // Anthropology & Archeology of Eurasia. 2008. Vol. 47. № 2. P. 69–96; McReynolds L. Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2012; Gautam L. Recht und Ordnung: M?rder, Verr?ter und Unruhestifter vor sp?tzarischen Kriminalgerichten 1864–1917. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2017.]. Внимание к изучению империи также позволило исследователям заняться анализом юридической практики в пограничных регионах, таких как Северный Кавказ и Центральная Азия, где особые правовые режимы сохранялись, продолжали меняться и даже поощрялись со стороны власти[80 - Бобровников В. О. Судебная реформа и обычное право в Дагестане (1860–1917) // Обычное право в России: проблемы теории, истории и практики / Ред. Г. В. Мальцев, Д. Ю. Шапсугов. Ростов-на-Дону: СКАГС, 1999. С. 157–190; Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 89–109; Auch E.-M. Adat, Shari’a, Zakon Zur: Implementierung russischen Rechts in Kaukasien // Rechtstheorie. 2004. B. 35. S. 289–321; Kemper M. Adat against Shari’a: Russian Approaches toward Daghestani «Customary Law» in the 19th Century // Ab imperio. 2005. № 3. P. 147–174; Rechtspluralismus in der Islamischen Welt: Gewohnheitsrecht zwischen Staat und Gesellschaft / Hrsg. M. Kemper, M. Reinkowski. Berlin: De Gruyter, 2005; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire; Shari‘a in the Russian Empire: The Reach and Limits of Islamic Law in Central Eurasia, 1550–1917 / Eds P. Sartori, D. Ross. Boston: BRILL, 2016.]. Эти периферийные регионы, однако, представляют собой особые случаи, поскольку они были присоединены только в XIX веке и не были полностью интегрированы в гражданско-административную структуру империи. У меньшинств были лишь немногие права, привилегии и возможности, которыми они пользовались на промежуточных территориях.

Периферийные регионы отличались не только большим культурным, но и административным и правовым разнообразием по сравнению с центральными районами России. К ним относятся Крым и Казань, другие губернии Волго-Камского региона, степи юга России и большая часть других территорий, расположенных по краям старой Московии. Несмотря на внутренние различия, эти регионы отличались и от центральной России, и от дальних рубежей тем, что сохраняли культурную неоднородность, характерную для периферии, при этом постепенно сливаясь с центром как в народном воображении, так и в практике административного управления[81 - Gorizontov L. The «Great Circle» of Interior Russia: Representations of the Imperial Center in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Eds J. Burbank et al. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. P. 79–80.]. Тем не менее понятие «промежуточные территории» является изменчивым и ситуативным. Оно отражает скорее краткосрочные, чем долгосрочные тенденции. Эта категория помогает выявить общие черты разных регионов, но в то же время она скрывает разнообразие. Сеймур Беккер был, безусловно, прав в том, что в поздней царской России сосуществовали различные типы империй[82 - Becker S. Russia and the Concept of Empire. Особенно: P. 337–341. См. также: Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires; Kollmann N. Sh. The Russian Empire 1450–1801. Oxford: Oxford University Press, 2017.]. Каждый регион был уникален в своих отношениях с центром, с другими регионами и с территориями за пределами имперских границ. Более точные концепты могут помочь отразить региональные особенности, например понятие Келли О’Нилл «Южной империи», которая включала Крым: не столько территория, определенная формальными границами, сколько открытое пространство, сформированное торговыми и миграционными потоками, которые процветали благодаря множеству пересекавших эти границы дорог, рек и морскому сообщению[83 - O’Neill K. A. Claiming Crimea: A History of Catherine the Great’s Southern Empire. New Haven: Yale University Press, 2017.].

В то время как промежуточные территории становятся объектом анализа во все большем числе работ, они остаются недостаточно изученными с юридической точки зрения. Существующие работы по Крыму и Казани посвящены постепенному включению этих регионов в состав империи, анализу меняющейся политики в отношении меньшинств, изучению религиозных, особенно мусульманских, организаций и их взаимоотношений с государством, а также взаимодействию и диалогу между центральными, региональными и местными акторами[84 - О Крыме: Williams B. The Crimean Tatars: The Diaspora Experience and the Forging of a Nation. Boston: BRILL, 2001; Jobst K. S. Die Perle des Imperiums; O’Neill K. A. Claiming Crimea. О Поволжье: Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. Казань: Татарское книжное изд-во, 2000; Geraci R. P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001 (см. рус. пер: Джераси Р. Окно на Восток: Империя, ориентализм, нация и религия в России. М.: НЛО, 2013); Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia: The Islamic World of Novouzensk District and the Kazakh Inner Horde, 1780–1910. Leiden: BRILL, 2001; Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of Russia, 1552–1671. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 2012; Steinwedel Ch. Threads of Empire: Loyalty and Tsarist Authority in Bashkiria, 1552–1917. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2016.]. Однако, поскольку эти исследования уделяют лишь незначительное внимание правовым вопросам и игнорируют повседневное взаимодействие нерусского населения с государственной судебной системой, они не в состоянии проследить важность правовых институтов для строительства империи и их роль в выравнивании и скреплении разнообразного и глубоко иерархического общества.

Когда в середине 1860?х годов юристы представляли свой доклад о возможности введения реформированных судов в Крыму и Казани, им, возможно, и в голову не могло прийти создавать специальные правила или институты для нерусского населения. Отчет не содержал никаких этнических или религиозных соображений, кроме общих заявлений о том, что эти два региона культурно неоднородны, и введение окружных судов было рекомендовано без каких-либо оговорок[85 - Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. I – см. главы о Казани. О Тавриде см.: Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате, 1866. Ч. III.]. Поскольку дискриминация меньшинств была обычным явлением на протяжении веков, а значительная часть нерусского населения империи, особенно к востоку от Уральских гор, оставалась юридически отделенной (см. следующую главу), поразительно, что к периоду Великих реформ казалось бесспорным и даже естественным распространить новую правовую систему на промежуточные территории и предоставить всему их населению равный доступ к этой системе. В данной книге показаны последствия этого выдающегося решения и сохраняющейся двойственности интеграции и дифференциации не только для судебных реформ в России, но и для имперскости России в целом. Хотя я согласен с Валери Кивельсон и Рональдом Суни в том, что царская Россия, как и другие имперские образования, стремилась осуществлять свое правление посредством культивирования различий, а не интеграции или ассимиляции, я утверждаю, что реформированные суды подорвали эту форму управления и стали мощным толчком к достижению большего равенства[86 - Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. P. 4–5. Хотя Нэнси Коллманн также определяет «политику различий» как ключевую для царского правления, ее внимание сосредоточено на XV–XVIII веках, что делает ее аргумент несколько менее категоричным и более убедительным: Kollmann N. Sh. The Russian Empire 1450–1801. P. 4, 55, 103, 262, 459–461.]. В то же время данное исследование подчеркивает неоднозначность этих событий. Промежуточные территории позволяют проследить конфликт между стремлением к большему единообразию, признанием, даже поощрением различий и сохраняющейся дискриминацией. Хотя в Крыму и Казани усилия по интеграции этнических и религиозных «других» были более значительными, чем в отдаленных приграничных районах, меньшинства продолжали занимать неопределенное положение.

Анализируя споры и преобразования в имперском центре, а также взаимодействие государства и общества в залах суда и деревнях, данное исследование рассматривает ряд вопросов и обстоятельств: замысел и саму идею реформированных судов; принятие новых правил и процессуальных норм в Крыму и Казани; возникшее при этом взаимодействие между различными нормативно-правовыми порядками; организацию и проведение судебных процессов; сложные взаимоотношения между обычными людьми, представителями правоохранительных органов и юристами. Рассматривая политику, правовое взаимодействие и практику обращения в суд, эта книга также проливает свет на ряд более широких исследовательских проблем: право как средство модернизации, право как орудие империализма и право как инструмент интеграции меньшинств. В ней исследуется не только степень, в которой правовые реформы были предтечей введения принципа «верховенства права», основанного на европейских образцах, но и значение возникшей правовой системы для расширения и поддержания имперского правления. Российский историк культуры и социолог Борис Миронов характеризует Российскую империю между 1830 и 1906 годами как «правомерное» государство, то есть еще не «правовое» государство, а государство, в котором закон стал единственным определяющим критерием «преступления» и в котором все права, предоставленные населению, тщательно охранялись все более совершенными государственными институтами[87 - Mironov B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 238–240.]. В последующих главах идея «правомерной империи» подвергается эмпирической проверке, исследуется масштаб и опыт этой «правомерности» среди обывателей в Крыму и Казани.

Несмотря на частое упоминание «позднеимперской России», в этой книге я преимущественно затрагиваю период с середины 1860?х до середины 1890?х годов. О потрясениях, предшествовавших революциям 1905 и 1917 годов и после них, уже написано немало. Корин Годен справедливо отмечает, что гораздо меньше внимания было уделено не столь зрелищным «повседневным контактам между чиновниками и крестьянами на уровне деревни в периоды относительной политической стабильности»[88 - Gaudin C. Ruling Peasants. P. 7.]. Три десятилетия после Великих реформ, пусть и относительно, представляют собой один из таких стабильных периодов. В эти десятилетия не обошлось без террористических акций, рьяных поисков настоящих и мнимых революционеров, периодических восстаний и беспорядков на западной и южной границах. Однако за пределами столичных центров и некоторых приграничных регионов основная масса населения была гораздо меньше охвачена политическими волнениями, чем до или после этого периода. В научных трудах революционный пыл 1900?х и 1910?х годов, как правило, объясняется нерешенными проблемами и тлеющим недовольством после Великих реформ, и, исходя из этого, никакое обсуждение пореформенных лет не может закончиться их революционной кульминацией. Однако, хотя такая причинно-следственная связь между недовольством и протестом часто подразумевается, доказательства этому весьма скудны. Безусловно, можно полагать, что революция была продуктом деятельности наиболее активных участников политического процесса в некоторых частях империи после 1900 года и что она произошла вопреки относительной стабильности предыдущих десятилетий, а не вследствие глубинных проблем. События, описанные в этой книге, возможно, даже в немалой степени помогли избежать системного кризиса[89 - Я благодарен одному из анонимных рецензентов рукописи книги за то, что он указал на это.]. Конечно, недовольство было, но, как показывают многие эпизоды из новейшей истории, недовольство не означает революцию. Именно поэтому имеет смысл изучать период с середины 1860?х до середины 1890?х годов как самостоятельный, а не как прелюдию к неизбежным потрясениям XX века.

Уделяя основное внимание Крыму и Казани, эта книга вступает в дискуссию об интеграции мусульман в Российской империи. Позицию, высказанную татарским историком Ильдусом Загидуллиным, можно рассматривать как пример аргументации, часто используемой в работах местных ученых, а также в некоторых западных и советских публикациях[90 - Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 81–110; Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар. М.: Мысль, 1992; Имамов В. Запрятанная история татар. Набережные Челны: КАМАЗ, 1994; Mukhametshin R. Islamic Discourse in the Volga-Urals Region // Radical Islam in the Former Soviet Union / Ed. G. M. Yemelianova. London: Routledge, 2010. P. 31–61. Для схожих выводов см.: Fisher A. W. The Crimean Tatars; Rorlich A.-A. The Volga Tatars. P. 111–138. Многие советские авторы придерживались схожих позиций: Русификаторская политика царизма XVIII–XIX вв. // История Татарии в документах и материалах. М.: Государственное социально-экономическое изд-во, 1937. С. 323–359; Григорьев А. Н. Христианизация нерусских народностей, как один из методов национально-колониальной политики царизма в Татарии // Материалы по истории Татарии. Вып. 1 / Ред. И. М. Климов. Казань: Татарское книжное изд-во, 1948. С. 226–285; Хасанов Х. Х. Формирование татарской буржуазной нации. Казань: Татарское книжное изд-во, 1977. С. 21–24.]. Загидуллин придерживается жесткой дихотомии, согласно которой имперская политика в отношении казанских татар рассматривается через призму антагонистических отношений между империалистическим российским государством и угнетенным меньшинством. Для него пореформенные годы стали продолжением «национального и религиозного гнета» более ранних периодов[91 - Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 8–9.]. Он отводит ключевую роль в поддержании неослабевающей хватки государства судам, полиции и другим государственным институтам[92 - Там же. С. 88, 105–106.]. По его мнению, новые суды были инструментом порабощения нерусского населения. Историки Айдар Ногманов и Диляра Усманова во многом разделяют эту точку зрения, добавляя при этом некоторую пространственную дифференциацию: в целом, по их мнению, в Казани политика была более репрессивной, чем в Крыму и на более отдаленных территориях[93 - Ногманов А. Эволюция законодательства о мусульманах России (вторая пол. XVI – первая пол. XIX в.). С. 140; Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire: Russian Muslims in the Mirror of Legislation (Early Twentieth Century) // Ab imperio. 2000. № 2. P. 152–153.].

Любое противопоставление имперского государства угнетенным меньшинствам маскирует куда более сложную действительность. Татары XIX века испытали на себе широкий спектр политических решений: как в Крыму, так и в Казани центральные и местные власти неоднократно применяли против них насильственные меры, тогда как в других случаях они помогали сохранить мусульманскую идентичность. Роберт Джераси и Галина Емельянова проследили это многообразие политических мер на примере борьбы за власть и разногласий как внутри министерств и других государственных учреждений, так и между ними. Что касается Крыма, то О’Нилл документально подтвердила попытки частично восстановить и преобразовать, а не просто уничтожить местную застройку и окружающую среду, где по-прежнему ощущалось сильное татарское влияние[94 - Yemelianova G. M. Volga Tatars, Russians and the Russian State at the Turn of the Nineteenth Century; Geraci R. P. Window on the East; O’Neill K. A. Claiming Crimea. См. также: Jobst K. S. Die Perle des Imperiums.].

Данное исследование развивает эти аргументы и точку зрения, что мусульмане не жили в консолидированных общинах, обособленных от остального общества. Исследования мусульман в России до сих пор, как правило, были посвящены религиозным и «коренным» институтам; в них обсуждались трансрегиональные и трансимперские связи и сети, но никак не интеграция мусульман в общеимперские институты[95 - Frank A. J. Muslim Religious Institutions in Imperial Russia; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden: BRILL, 2012; Kefeli A. N. Becoming Muslim in Imperial Russia: Conversion, Apostasy, and Literacy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014; Meyer J. H. Turks across Empires: Marketing Muslim Identity in the Russian-Ottoman Borderlands, 1856–1914. Oxford: Oxford University Press, 2014; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire and European Modernity, 1788–1914. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2015.]. Неудивительно, наверное, что в этих работах подчеркиваются культурные различия. Эта книга, напротив, не посвящена ни мусульманским институтам, ни мусульманской правовой культуре – для этого пришлось бы гораздо подробнее исследовать практику разрешения споров муллами и имамами, а также вопросы неформального урегулирования конфликтов. Здесь речь идет о том, как этнические и религиозные меньшинства взаимодействовали с судами и другими институтами, введенными в 1860?х годах. При этом подробно рассматриваются отношения, которые нерусское население поддерживало со своими русскими соседями. То, что татары составляли крупнейшее меньшинство, a в Крыму даже большинство населения, объясняет тот факт, что они занимают особое место в последующих главах. С небольшими изменениями, однако, основные аргументы также справедливы для караимов, греков, армян, чувашей, мордвинов и представителей других этнорелигиозных меньшинств.

Рассмотрев, как мусульмане использовали различные правовые институты для урегулирования религиозных споров, Роберт Круз уже предложил своевременное противоядие тезису, что отношения между мусульманами и государством были враждебными[96 - Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006 (см. рус. пер.: Круз Р. За Пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: НЛО, 2022).]. Однако он также не учел многие временные и региональные различия и таким образом преувеличил значение своих выводов, настаивая на том, что власти сделали ислам опорой имперского общества и что мусульмане стали рассматривать государство как гаранта своих прав[97 - Ibid. Особенно: P. 3, 9–10, 20, 190, 323.]. Натан Спаннаус привел более убедительные аргументы: сосредоточившись на судебных разбирательствах дореформенного периода, он показал, что между мусульманами и российским государством существовали неоднозначные, но тесные отношения[98 - Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation of Islamic Law under the Russian Empire // Islamic Law and Society. 2013. Vol. 20. № 3. P. 202–241.]. Данная книга развивает этот тезис и применительно к пореформенным годам. Однако самое главное – в ней утверждается, что взгляд на татар преимущественно через призму их набожности и религиозного воспитания не дает представления ни об их повседневной жизни, ни о многомерности их идентичностей. Жизнь татар в первую очередь определялась тем, что они были крестьянами, землевладельцами, поденщиками или мелкими городскими чиновниками; богатыми или бедными, преступниками или законопослушными, религиозными или равнодушными к религии; они принадлежали к различным этническим, гендерным и возрастным группам. Большинство из них были частью обедневшего сельского населения и не имели средств, позволявших богословам, интеллектуалам и купцам регулярно перемещаться между регионами или даже империями.

Сочетая в себе внимание к вопросам имперского государственного строительства, правам меньшинств и правовой практике, эта книга призвана представить более детальную картину интеграции мусульман в позднеимперское общество. В отличие от большинства исследований российского империализма и национальной политики, она посвящена правовому взаимодействию; и в отличие от большинства исследований правовой практики, она помещает судопроизводство в более широкие рамки культурного разнообразия Российской империи.

СТРУКТУРА КНИГИ

В первой главе представлен общий тематический контекст данного исследования. В ней приводится обзор изменений социальных и религиозных различий в Российской империи с середины XVI до начала XX века, а Великие реформы 1860?х годов рассматриваются в более широкой исторической перспективе. При этом особое внимание уделяется изменению положения меньшинств, а затем подробно объясняется масштаб и значение изменений, осуществленных в ходе судебной реформы 1864 года. Кроме того, в этой главе обсуждается возникший на значительной территории империи правовой плюрализм – развивающаяся, регулируемая государством сеть судов, а также сельские, религиозные, «обычные» и другие правовые формы. При этом подчеркивается сосуществование и взаимодействие различных правовых культур во времени и пространстве.

Остальные главы книги посвящены Крыму и Казани. Они содержат анализ процесса внедрения новых судов в этих двух регионах, а также их восприятие и реакции местного населения. Поэтому в большей части книги основное внимание уделяется не столичным законодателям, а юристам из небольших городов, чиновникам среднего и низшего звена, а также простым людям, как внутри, так и вне судебной системы. В частности, вторая глава посвящена Крыму и Казани в пореформенный период. В ней не только обсуждаются экономические и демографические траектории этих двух регионов и формы управления ими, но и прослеживается изменение их положения в имперском воображении. В третьей главе рассказывается о введении окружных судов в Казани и Симферополе, уделяется внимание подготовке, внедрению и восприятию новых институтов. Четвертая глава обращается к постановочной стороне правосудия, анализируя устройство пореформенного суда, репрезентацию присутствия монархии и принципы скромности и равенства в суде, представительство меньшинств, а также эффект судебных разбирательств, сказывающийся на присутствующих в зале суда. Особое внимание уделяется воспитательному значению судебных заседаний, призванных превратить участников процесса в «нравственно стойких», законопослушных граждан.

В пятой главе рассматриваются особенности активного использования татарами-мусульманами и другими меньшинствами окружных судов при рассмотрении гражданских и уголовных дел, при этом наиболее яркой формой такого взаимодействия являлось скорее примирение, чем конфликт. Далее, в шестой главе, приводится возражение к этому тезису и разбираются случаи, когда мусульманское население не сотрудничало с государственными институтами, включая судебную систему, полицию и местную администрацию, или даже откровенно сопротивлялось им. Большинство из этих случаев были связаны с земельными вопросами и страхом принудительного обращения в христианство в Поволжье. В Крыму, где угроза насильственного обращения была меньше и где земля была измерена и размежевана раньше, большинство оставшихся споров удалось разрешить в суде к 1870?м годам. Наконец, в заключительной главе, посвященной «кризисному» 1879 году, когда восстания волжских татар были жестоко подавлены казанскими властями, рассматривается один из случаев, где существующий правовой порядок разрушился и уступил место произволу. Этот пример показывает, что хотя к концу 1870?х годов формализованное верховенство права приобрело значительный авторитет, ему по-прежнему бросали вызов самодержавные порядки.

ОБ ИСТОЧНИКАХ

Данное исследование опирается на разнообразные источники, включая архивные записи, газеты, мемуары, отчеты и статьи, написанные местными чиновниками и юристами XIX века. В отличие от предыдущих исследований пореформенной правовой системы, которые в основном основывались на трудах известных юристов и министерских отчетах, в данной работе новый правопорядок рассматривается с региональной точки зрения. Поэтому, помимо анализа документов, хранящихся в Российском государственном историческом архиве (РГИА) в Санкт-Петербурге, в книге использованы многочисленные материалы о деятельности местных судов и юридической практике из Национального архива Республики Татарстан (НАРТ) в Казани и Государственного архива Автономной Республики Крым (ГААРК) в Симферополе[99 - В 2014 году архив был переименован в «Государственный архив Республики Крым». Я предпочитаю использовать в этой книге старое обозначение и аббревиатуру ГААРК, принятую в литературе.]. Кроме того, в книге проанализированы статьи местных газет обоих регионов, а также используются публикации в общероссийской прессе.

Хотя региональный подход и предлагает новый взгляд на правовую культуру, опираясь на него, можно составить лишь неполную картину. Концентрируясь на взаимодействии простых людей с государственными институтами, такой подход сталкивается с общей проблемой в исследованиях малых городов и аграрных обществ: большинство источников были написаны представителями элиты, а не народа. Фокус на правовых институтах делает эту проблему еще более острой, поскольку разбирательства и речи в залах суда – и сделанные на их основе записи – отражают существовавшие асимметричные властные отношения, то есть господство одних и подчинение других[100 - Hirsch S. F., Lazarus-Black M. Introduction/Performance and Paradox: Exploring Law’s Role in Hegemony and Resistance // Contested States: Law, Hegemony, and Resistance / Eds M. Lazarus-Black, S. F. Hirsch. New York: Routledge, 1994. P. 10–11.]. Поэтому использование таких источников – это не просто реконструкция голосов подчиненных. Закон также не является нейтральным и беспристрастным, он всегда выгоден одним и наносит ущерб другим[101 - History and Power in the Study of Law: New Directions in Legal Anthropology / Eds J. Starr, J. F. Collier. Ithaca: Cornell University Press, 1989. P. 3, 7. Этот тезис отражает критику, уже озвученную русскими нигилистами и анархистами XIX века, которые не доверяли и отвергали «закон» как инструмент угнетения, используемый самодержавным государством. См., например: Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем 1828–1876. М.: Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1935. Т. 3. С. 317–318; Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Т. 38. С. 55–56.]. Эта проблема также усугубляется тем, что, в то время как данная книга посвящена этническим и религиозным меньшинствам, большая часть архивных документов и публикаций была написана представителями русского большинства[102 - Преимущества и недостатки использования российских архивов в исследованиях о мусульманах также обсуждаются в статье: Forum AI: Islam in the Imperial Archives // Ab imperio. 2008. № 4. P. 234–333.].

По-настоящему удовлетворительных решений этих проблем не существует. Сельские жители – будь то татары, русские или другие – мало что могли сказать о правовых институтах; а поскольку они часто не умели читать и писать, мы узнаем об их действиях и восприятии только в опосредованной форме. Российская элита обычно изображала сельских жителей необразованными грубиянами, враждебно относящимися к государственному законодательству и регулированию. Татарская элита, в свою очередь, игнорировала государственную правовую систему в своих трудах, по крайней мере в рассматриваемый период. Большинство из них были купцами или богословами, занимавшимися исламской мыслью и практиками, а не юристами и журналистами, включенными в обсуждение правовой реформы. Однако то, что мусульманская интеллигенция уделяла основное внимание религии, вряд ли можно считать доказательством того, что мусульманское население волновали исключительно религиозные вопросы. До 1905 года татароязычным изданиям, за редким исключением, не разрешалось затрагивать светские проблемы[103 - О борьбе за татарскую прессу см.: Каримуллин А. Татарская книга пореформенной России. Исследование. Казань: Татарское книжное изд-во, 1983. С. 179–233; Usmanova D. M. Die tatarische Presse 1905–1918: Quellen, Entwicklungsetappen und quantitative Analyse // Muslim Culture in Russia and Central Asia from the 18th to the Early 20th Centuries / Hrsg. K. Klier et al. Berlin: Klaus Schwarz, 1996. S. 239–278.]. Более того, у татарских интеллектуалов были свои интересы. Им нечего было сказать о повседневных заботах крестьянства, которое составляло подавляющее большинство татар-мусульман в Крыму и Казани. Жизнь сельских жителей не была обусловлена исключительно или даже преимущественно исламскими религиозными институтами и нравственными предписаниями. Несмотря на то что анализ государственных документов приводит к проблеме предвзятости источников, он все же может помочь составить взгляд «снизу», увидеть более полную картину взаимодействия государства и общества, подчеркивающую как противоречия, так и уступки. Хотя источников, на основании которых можно составить представление о мыслях сельских масс, немного, есть множество документов, указывающих на то, чем занимались люди в деревнях.

Со временем в доступных нам сегодня документах обнаруживались различия и делались изменения, что накладывает определенные ограничения на работу с ними. Причина отсутствия внимания к ХX веку в данном исследовании не только сугубо историографическая, она также связана с этими изменениями в документах. Во-первых, последние двенадцать лет имперского правления ведение учета было весьма специфическим, что оказало влияние и на окружные суды. Статистика преступности показывает поразительные изменения после 1906 года. В период с 1880 по 1905 год количество уголовных дел, рассматриваемых в год, колебалось от 2000 до 3800 в Симферополе и от 3000 до 4500 в Казани[104 - Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1880 году. СПб.: Сенатская тип., 1885. Ч. 2. С. 31; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1900 году. СПб.: Сенатская тип., 1904. Ч. 2. С. 70–71; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1905 году. СПб.: Сенатская тип., 1908. С. 70–71.]. На протяжении всего этого периода наибольшее количество дел в обоих окружных судах приходилось на различные виды краж. После революции 1905 года функции судебной системы изменились[105 - Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1906 году. СПб.: Сенатская тип., 1909. С. 34–51; Свод статистических сведений по делам уголовным, производившимся в 1907 году. СПб.: Сенатская тип., 1910. С. 35–51.]. Так как мелкие преступления передавались в нижестоящие суды, количество рассмотренных дел в абсолютном выражении резко сократилось: в 1906 и 1907 годах в Симферополе рассматривалось всего 500 дел в год, а в Казани – от 800 до 900. В то же время в условиях революционных потрясений тех лет окружные суды все больше и больше занимались вопросами государственной безопасности. Если раньше государственные преступления, восстания и сопротивление властям занимали в этих судах лишь незначительное место, то внезапно такие политические преступления стали составлять от 20% до 25% всех уголовных дел в Симферополе и 35–42% в Казани. То, что в последующие годы данные показатели снова снизились, не значит, что 1906–1917 годы можно рассматривать в контексте предыдущих реформ. Необходимо более подробное исследование этого вопроса, чтобы проследить сложное переплетение преемственности и преобразований.

Во-вторых, архивы Казани и Симферополя специфически отображают и преподносят период 1905–1917 годов. Так, несмотря на то что ежегодно по-прежнему рассматривались сотни обычных уголовных и гражданских дел, информация о них в архивах практически отсутствует. Причина исчезновения документации, вероятно, была довольно банальной. Поскольку большинство этих дел было реорганизовано архивистами в сталинский период, не исключено, что в это время были приняты решения о сохранении политических дел и изъятии с полок неполитических дел, чтобы подчеркнуть полицейско-государственный характер ненавистной царской администрации. В последующие десятилетия эта тенденция сохранялась. Так, документы и в Казани, и в Симферополе подтверждают, что в 1980?х годах неполитические дела были уничтожены в большом количестве (в описях они отмечены как «уничтоженные»)[106 - Коллекция в Симферополе находится в несколько лучшем состоянии, хотя многие рядовые дела были уничтожены и здесь в 1980?х годах. В Казани особенно сильно пострадали протоколы судебных процессов судебной палаты (Ф. 89) и окружного суда (Ф. 390).]. В результате сохранилось лишь небольшое количество неполитических дел, относящихся к началу ХX века, что делает качественный анализ деятельности окружного суда в этот период практически невозможным.

Существующие досье и отчеты также должны рассматриваться критически. Статистические данные часто были неполными. Отдельные религиозные, этнические или социальные группы не принимали участие в переписях, опасаясь репрессий или по культурным причинам. Некоторые мусульмане и христиане, заклейменные как «сектанты», равно как и другие преследуемые группы, избегали государственного учета или прямо сопротивлялись ему[107 - Загидуллин И. К. Перепись 1897 года и татары Казанской губернии. С. 4; Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 331; Kozelsky M. Christianizing Crimea: Shaping Sacred Space in the Russian Empire and Beyond. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2010. P. 27.]. Например, то, что в городе Ялта в 1889 году было зарегистрировано 287 мужчин-мусульман, но только восемь женщин-мусульманок, вероятно, больше связано с отказом от общения с чиновниками-мужчинами, чем с их фактической численностью[108 - Вернер К. А. Памятная книжка Таврической губернии. Симферополь: Газета «Крым», 1889. С. 33.]. Этнографические исследования не обязательно были более точными, чем официальная статистика, поскольку некоторые из них опирались на одни и те же источники. Например, в многотомном исследовании А. Ф. Риттиха по этнографии России просто воспроизводилась искаженная статистика, предоставленная местной полицией[109 - Из следующего дела следует, что Риттих просил казанского губернатора предоставить ему списки сел и их жителей, собранные исправниками Казанской губернии: НАРТ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 1854. Результаты были опубликованы в журнале: Риттих А. Ф. Материалы для этнографии России: Казанская губерния.].

Статистические данные о судебных заседаниях столь же обрывочны. Хотя главные газеты Крыма и Казани часто публиковали списки присяжных заседателей для предстоящих процессов, иногда они этого не делали. Наше представление о составе присяжных заседателей в имперской России остается частичным и приблизительным. «Судебные резолюции», публиковавшиеся в прессе с конца 1860?х годов, дают более подробную информацию о том, как в прессе освещалась работа новых судов, но и в них имеются свои проблемы: хотя в этих документах и указывался предмет судебного разбирательства, постановление суда и имена тяжущихся (в гражданских делах) или обвиняемых и потерпевших (в уголовных делах), они не следовали какому-либо единому стандарту. В одних перечислялась сословная принадлежность основных участников процесса, в других – нет; почти ни в одном случае не упоминалась их этническая или религиозная принадлежность. Иногда пресса и вовсе не публиковала «резолюций» или приводила только перечень отдельных судебных разбирательств. Таким образом, эти списки могут быть лишь приблизительным указанием того, какие правовые вопросы рассматривались на судебных процессах, кто обращался в суд и какие решения принимались судом.

В некоторых случаях статистические данные были полностью выдуманы. Государственные комиссии предостерегали от использования «произвольных цифр» в случаях, когда чиновники не могли найти нужную информацию[110 - Судебно-статистические сведения и соображения о введении в действие судебных уставов 20 ноября 1864 года по 32 губерниям. СПб.: Тип. при Правительствующем Сенате. 1866. Ч. I. См. там же: Ч. II.]. Наконец, статистические данные вряд ли были непредвзятыми. Как показал Остин Джерсилд на примере Северного Кавказа, где местная статистика в основном состояла из коротких историй, документирующих ужасные преступления и наказания, статистика преступлений могла вестись таким образом, чтобы оправдать законодательные изменения. Эти записи способствовали созданию мифа о «варварских» местных жителях и «цивилизованных» русских и подкрепляли требования об усилении контроля[111 - Jersild A. Orientalism and Empire. P. 99–101.]. Таким образом, статистика могла использоваться в качестве инструмента политики, но зачастую она была столь же необъективна, как и другие источники.

Пресса дает представление о развитии пореформенной правовой системы. По крайней мере, до середины 1870?х годов Александр II считал, что освещение реформ в прессе обеспечит им народную поддержку, благодаря чему возник журналистский жанр судебных очерков[112 - McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. P. 40.]. Репортеры стали подробно освещать новые гласные судебные процессы, описывая все обстоятельства дела, атмосферу в зале суда, особенности языка жестов и поведения подсудимых, судебных чиновников и зрителей. Многие очерки содержали выступления прокуроров и адвокатов в полном объеме. Юристы и журналисты часто подчеркивали воспитательный аспект таких публикаций. Например, главная региональная газета Казани пообещала «распространить в нашем обществе юридические понятия», а затем добавила, что качественные публикации могут помочь выявить случаи несоблюдения процессуальных норм[113 - Юридический отдел // Казанские губернские ведомости. 1871. № 1. 1 янв. С. 9.]. Либерально настроенные наблюдатели настаивали на том, что на прессе лежит моральная обязанность обличать ошибочные судебные решения[114 - Плотников М. А. Общественно-воспитательное значение суда // Образование. 1896. № 12. С. 29.]. Однако с середины 1870?х годов, по мере того как цензоры начали распространять списки запрещенных тем и предупреждать редакции о недопустимости комментариев к официальным заявлениям, освещение судебных процессов стало более избирательным[115 - McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime. P. 41.].

Тем не менее газеты никогда не рисовали безобидную картину происходящего. Как и сегодня, дела об убийствах или противостоянии властям привлекали особое внимание, поскольку именно в них читатели могли почувствовать драматизм и увидеть публичную критику общественного и политического строя. Публикации зачастую были полны домыслов, носили сенсационный характер, опирались на слухи и были направлены на увеличение числа подписчиков. Освещение дел, связанных с меньшинствами, было далеко не беспристрастным. Русские и государственная судебная система в публикациях, как правило, играли цивилизаторскую роль в борьбе с «отсталыми» местными жителями: государственные суды изображались как героические институты, например «спасающие» девушек, которые были изнасилованы или похищены нерусскими[116 - По делу, в котором Симферопольский окружной суд привлек к ответственности трех татар за изнасилование караимской девочки, см.: Крымский вестник. 1891. № 97. 3 мая. Несколько случаев похищения невест обсуждаются в пятой главе.]. Это были далеко не невинные очерки. Как и в других имперских контекстах, защита женского тела служила оправданием колониального господства[117 - Jersild A. Orientalism and Empire. P. 102. Антиколониальные освободительные движения также представляют свою борьбу против западного господства в терминах борьбы за женское тело: Chatterjee P. The Nationalist Resolution of the Women’s Question // Recasting Women: Essays in Colonial History / Eds K. Sangari, S. Vaid. New Delhi: Zubaan, 1989. P. 233–253.]. В то же время между газетами существовали различия, которые отражали не только политические пристрастия, но и отношение к нерусскому населению. Например, региональная газета «Казанские губернские ведомости» критиковала столичную прессу за искажение местных историй и публикацию «сказок» о непокорных татарах[118 - Опровержение корреспонденции из Казани в Русских Ведомостях // Казанские губернские ведомости. 1868. № 45. 8 июня. С. 357.]. Газеты, выходящие на других языках, кроме русского, как правило, представляли дела в менее империалистических терминах, однако и они уделяли особое внимание наиболее сенсационным историям. Примечательно, что единственная газета на татарском языке до 1905 года, «Терджиман-Переводчик», издававшаяся в Крыму с 1883 года, при обсуждении процессов с участием татар в Казанском и Симферопольском окружных судах чаще всего писала о жутких убийствах. Если рассматривать исключительно прессу, то она является сомнительным путеводителем по судебной практике. В данной книге газетные статьи используются в основном в качестве дополнительных иллюстраций и для анализа общественного восприятия судебной реформы и правовой деятельности.

Недостатки различных типов документов могут быть сглажены только путем тщательного сравнения и изучения разнообразных источников, что позволит увидеть, как они подкрепляют, дополняют или же опровергают друг друга.

Глава I

ПРАВА МЕНЬШИНСТВ И ПРАВОВАЯ ИНТЕГРАЦИЯ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В этой главе основные тезисы настоящей книги рассматриваются в более широком контексте развития прав, обязанностей и общих правовых преобразований в Российской империи. В ней приводится историческая справка и многолетняя историческая перспектива, необходимые для понимания новизны судебных и в целом общественных изменений 1860?х годов. Вслед за обсуждением меняющейся роли религии и социального статуса, а также анализом преемственности и изменений в управлении культурным разнообразием в империи на протяжении веков, рассматриваются преобразования, связанные с судебной реформой 1864 года. В данной главе также проанализирован плюралистический правовой порядок, который продолжал характеризовать царскую Россию, а также прослеживаются неоднозначные отношения между правовой интеграцией, с одной стороны, и поощрением культурных и правовых различий – с другой.

МАРКЕРЫ РАЗЛИЧИЙ: СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС, РЕЛИГИЯ И ГРАЖДАНСТВО

Россия XIX века была глубоко иерархическим обществом. Социально-экономические иерархии переплетались, а иногда и вступали в противоречие с языковыми, религиозными, политическими и другими иерархиями. Практика деления людей на категории по таким критериям не только позволяла государству осуществлять административный контроль, но и имела вполне конкретные последствия для жизненных перспектив и ожиданий людей. Поскольку каждая из категорий населения наделялась определенными правами, обязанностями и привилегиями, групповая принадлежность имела значение на всех уровнях и в значительной степени определяла повседневную жизнь.

На протяжении большей части существования империи социальный статус и религия служили ключевыми критериями для категоризации людей[119 - О сохраняющемся значении религии см.: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. Вопросы сложной взаимосвязи между сословием, религией и национальностью как правовыми категориями также рассматриваются в: Steinwedel Ch. Threads of Empire.]. Хотя в середине XIX века национальность, определяемая по языковому признаку, приобрела большую значимость и в последующие десятилетия стала включаться в (некоторые) официальные документы, она никогда не превосходила по важности другие критерии классификации[120 - Например: Устав о паспортах и беглых // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1857. Т. 14. Ст. 334 – обязывала полицию регистрировать «нацию» новоприбывших жителей.]. В то же время в результате растущего социального разнообразия, имперской экспансии и демографического роста реальные и мнимые различия как внутри сословий и религиозных общин, так и между ними становились все более размытыми.

С начала XIX века подданные Российской империи юридически подразделялись на четыре крупные социальные группы, так называемые «состояния»: дворянство, духовенство, городские обыватели и крестьянство[121 - Наблюдатели и историки Российской империи позднего царского периода в значительной степени игнорировали эту сложность, определяя четыре большие группы как «сословия» в западном смысле этого слова: Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // The American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 1. P. 11–36.]. Эти группы включали в себя целый ряд подгрупп, а их границы были довольно подвижными. Например, в рамках обширной категории «крестьяне» права, обязанности и повседневная жизнь государственных крестьян отличались от прав, обязанностей и повседневной жизни крепостных и более мелких потомственных крестьянских групп, включая (нерусских) податных крестьян. В то же время важнейшим различием, затрагивающим все эти группы, было различие между теми, кто должен был платить подати (крестьяне и большинство городских обывателей), и теми, кто не платил подати (дворяне и духовенство). Включение в податной список означало унизительный правовой статус и обременительные условия, такие как ограничение мобильности, рекрутские повинности и угроза применения телесных наказаний. Это создало пропасть между привилегированными и непривилегированными подданными империи[122 - Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History. P. 21.]. Однако, с точки зрения религиозных меньшинств, это деление едва ли было существенным.

В России раннего Нового времени группы нехристиан, населявшие недавно завоеванные земли, обычно сохраняли отдельный правовой и экономический статус, выплачивая дань (ясак) вместо налогов[123 - Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Eds D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.]. Со временем преференции для царских подданных, принадлежавших к Русской православной церкви, стали более систематическими. Хотя при Петре I (1682–1725) правящая элита стала формировать имперское государство в более светских рамках, замена в 1721 году независимого Московского патриархата на контролируемый государством Святейший синод в качестве высшего органа управления церковью не только усилила центральный контроль над религией, но и привела к слиянию Русской православной церкви с государством: связи, которая была разрушена большевиками лишь спустя почти двести лет. Русское православие стало определяться как «первенствующая и господствующая вера» империи, что было подтверждено в «Своде законов Российской империи» в 1832 году[124 - Основные государственные законы // Свод законов Российской империи. СПб.: Тип. II отделения собственной ЕИВ Канцелярии, 1832. Т. 1. Ч. 1. Ст. 40. Этот закон был основан на нескольких указах, принятых между 1797 и 1803 годами.].

На этом фоне включение большого количества нерусского и неправославного населения в реестр налогоплательщиков в XVIII и XIX веках бросило вызов существующей иерархии и религиозной сегрегации. Это налагало новые обязательства на внутренних «других» России, что для обычных людей имело большое значение. Казанских татар, например, наверняка меньше заботил их переход из числа облагаемых ясаком в разряд податных, который произошел в 1718 году, чем тот факт, что экономическое бремя податного населения было в пять раз выше, чем у обложенных ясаком крестьян[125 - Фирсов Н. А. Инородческое население прежнего Казанского царства в новой России до 1762 года. Казань: Университетская тип., 1869. С. 26.]. Тем не менее хотя логика этой политики была экономической и глубоко прагматичной, она также была шагом к большему единообразию и интеграции ранее отчужденных групп. Подушная подать оставалась односторонним бременем для городских обывателей и крестьян, однако с годами подушный налог взимался со все меньшим вниманием к культурным различиям.

Тем не менее основным маркером прав, обязанностей и привилегий оставалось подданство, или гражданство, как мы бы назвали его сейчас. В случае с Россией ситуация была действительно уникальной. В то время как многие империи характеризовались конкурирующими формами суверенитета и большим количеством граждан, не являющихся подданными, Российская империя была разнообразным, но гораздо более централизованным государством. Подавляющее большинство жителей России были подданными государя, однако распространение статуса подданных не означало единообразия среди них. Этот статус лучше всего понимать в узком смысле, как формальное членство в государстве, а не как статус, предоставляющий равные права[126 - См. также: Lohr E. Russian Citizenship. P. 3–4.]. На протяжении веков он развивался по определенной схеме: за редким исключением, империя сначала давала подданство только что завоеванным народам, а затем договаривалась об особых условиях с новыми подданными – точнее, с различными социальными группами на новых территориях – или навязывала их[127 - Ibid. P. 28–43.].

Эта сложившаяся с годами практика была нарушена в 1860?х годах, когда были приняты меры по расширению принципа равенства. Хотя дворяне продолжали пользоваться большими привилегиями, чем мещане и крестьяне, а нехристиане на многих недавно завоеванных территориях оставались вне сословной структуры, в зале суда все эти люди стали равны. Дворянин, обвиненный в убийстве, мошенничестве или любом другом уголовном преступлении, имел не больше прав, чем крестьянин; и, хотя дворяне имели преимущества, поскольку могли позволить себе чаще обращаться в суд, крестьянин формально имел равные возможности выиграть дело против дворянина. Каждый человек мужского пола становился субъектом гражданского права, независимо от вероисповедания, национальности или сословия. Неудивительно, что после Великих реформ резко возросло количество заключаемых договоров[128 - Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 270.]. Частная собственность из привилегии стала общепринятой правовой нормой.

У нового равенства были свои пределы. Империя продолжала восприниматься и управляться не столько как система прав и привилегий, сколько как совокупность социальных барьеров[129 - Usmanova D. M. The Legal and Ethno-Religious World of Empire. P. 156.]. Крестьяне и некоторые меньшинства по-прежнему подвергались серьезным ограничениям. Часто подобные ограничения не были прописаны в общих законах, а указывались в примечаниях. Сосуществовали различные типы ограничений: одни относились ко всему нерусскому населению, другие – к нехристианам, третьи – к некоторым национальностям. Евреи часто исключались из общих правил: хотя почти каждый закон о подданстве, месте проживания и многих сферах гражданского права был написан в универсалистском ключе, за ним обычно следовало примечание, в котором оговаривались отдельные нормы для еврейского населения[130 - Lohr E. Russian Citizenship. P. 7.]. Аналогичным образом крестьяне оставались в своего рода обособленном сегменте общества: так как многие из них после раскрепощения продолжали быть финансово и юридически привязанными к крестьянским общинам, они еще не могли действовать как независимые субъекты гражданского права; кроме того, они должны были использовать свои собственные социальные, экономические и судебные институты для урегулирования мелких правонарушений и незначительных гражданских споров[131 - Freeze G. L. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History. P. 27, 30; Frank S. P. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley, CA: University of California Press, 1999. Особенно: P. 36–40; Mironov B., Eklof B. A Social History of Imperial Russia. Vol. 2. P. 274, 313, 324.].

Хотя подданство все больше понималось в секулярных терминах, религия оставалась ключевым фактором управления. Имперское общество было действительно «сгруппировано по конфессиональному признаку»[132 - Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire. P. 409. См. также: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths. P. 4.]. Власти продолжали использовать вероисповедание как один из организационных критериев. Ни один подданный императора не имел права не исповедовать какую-либо религию. Поскольку государство понимало религию прежде всего с точки зрения практики, оно могло приписать кому-либо определенную веру, а затем поручить полиции следить за выполнением соответствующих религиозных предписаний. Фактические убеждения людей были гораздо менее важны, чем их официальный религиозный статус[133 - Werth P. W. Orthodoxy as Ascription (And Beyond): Religious Identity on the Edges of the Orthodox Community // Orthodox Russia: Belief and Practice under the Tsars / Eds V. A. Kivelson, R. H. Greene. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2003. P. 239–252.]. Хотя власти особо следили за прихожанами Русской православной церкви (особенно новообращенными), надзор осуществлялся и за религиозной практикой в других общинах[134 - О мусульманах см.: Crews R. D. For Prophet and Tsar. P. 293–349.]. Во многих случаях государство привлекало и использовало существующие институты этих общин, включая школы, и священнослужителей для продвижения образования, насаждения определенного порядка и ведения учета рождений, браков и смертей[135 - Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy. P. 4; Tuna M. Imperial Russia’s Muslims. P. 37–56.]. Поскольку ключевые практики гражданского права (присяги, браки и т. д.) оставались разными для каждой из конфессий, религиозные различия продолжали определять повседневную жизнь вплоть до конца существования империи[136 - Werth P. W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial Order. P. 435, 451.].