Подруга, это ред флаг! Классика токсичных отношений

Подруга, это ред флаг! Классика токсичных отношений

Кейт Шопен

Ребенок Дезире

Погода выдалась приятная, и мадам Вальмонде поехала в поместье Лябри[1] – навестить Дезире и ее малыша.

Подумать только – у Дезире ребенок! Мадам Вальмонде рассмеялась. Да ведь еще вчера Дезире сама была совсем дитя, совсем недавно месье Вальмонде, проезжая через главные ворота, нашел ее спящей в тени высокой каменной колонны.

Малютка проснулась у него на руках и принялась с плачем звать папу, и больше из нее ничего нельзя было вытянуть. Кто-то посчитал, что девочка сама забрела туда – на вид она как раз достигла возраста, когда умеют ходить. Большинство сошлось на мнении, что ребенка подкинули техасцы, перевозившие недавно свой крытый фургончик по переправе у плантации. Со временем мадам Вальмонде бросила теряться в догадках, остановившись на одной: похоже, само провидение по милости своей подарило ей дитя, раз уж этого не смогла сделать природа. Девочка выросла прелестной, с кротким нравом, любящим и чистым сердцем. Родители ее боготворили.

Неудивительно, что в один прекрасный день, когда она стояла у каменной колонны, в тени которой спала восемнадцать лет тому назад, проезжавший мимо Арман Обиньи тотчас в нее влюбился. Так случалось со всеми Обиньи – любовь поражала их внезапно, как пуля. Удивляло другое: как это он не влюбился в Дезире раньше? Ведь они были знакомы еще с того дня, когда отец привез восьмилетнего Армана домой из Парижа, где мальчик жил со своей матерью, пока она не умерла. Когда Арман увидел Дезире у ворот, проснувшаяся в его душе страсть накрыла его, как лавина, как пламя степного пожара, как любая необузданная сила, преодолевающая все препятствия.

Месье Вальмонде, человек практичный, хотел перво-наперво обсудить с женихом некоторые важные вопросы, а именно туманное происхождение дочери. Арман решительно посмотрел ему в глаза и ответил, что его это не волнует. Ему напомнили, что девушка, собственно, безымянна. Какое ему дело до имени, если он может дать ей свое – старейшее и почетнейшее в Луизиане? Арман заказал из Парижа corbeille[2] и ждал ее прибытия с положенным терпением, а после они с Дезире тотчас поженились.

Мадам Вальмонде не видела Дезире и ребенка уже четыре недели. Достигнув Лябри, она, как всегда, невольно вздрогнула при первом взгляде на поместье. Этого угрюмого дома много лет не касалась заботливая рука хозяйки: Обиньи-старший и женился, и похоронил жену во Франции, а супруга слишком любила родную землю и не хотела уезжать. Черная крыша просела и накрыла дом мрачным капюшоном – накрыла даже широкие галереи, окружающие оштукатуренные желтые стены. Высокие мрачные дубы, растущие вплотную, тянули к дому густые длинные ветви и окутывали его тенью, точно саваном. Кроме того, Обиньи-младший держал негров в ежовых рукавицах, и под его строгим надзором рабы позабыли веселье, которое прежний хозяин им позволял по своему добродушию и снисходительности.

Молодая мать восстанавливалась медленно и лежала на диване, одетая в мягкий белый муслин и кружева. Ребенок уснул у нее на руке, у груди. Желтокожая нянька сидела у окна и обмахивалась веером.

Мадам Вальмонде склонила свое дородное тело над Дезире и поцеловала, на миг легонько задержав в объятиях. Затем посмотрела на дитя.

– Да это другой ребенок! – изумилась она на французском, как в ту пору было принято у Вальмонде.

– Я знала, что ты удивишься, до чего он вырос, – рассмеялась Дезире. – Маленький cochon de lait![3] Взгляни на его ноги, мама. А на ручки, на ногти – настоящие ногти! Зандрин их сегодня утром подстригла. Правда, Зандрин?

Нянька величаво склонила голову в тюрбане.

– Mais si[4], мадам.

– А как плачет, впору оглохнуть! – продолжила Дезире. – На днях Арман его услышал аж в хижине Белянки, нашей рабыни.

Мадам Вальмонде тем временем не сводила с ребенка глаз. Потом взяла его и поднесла к окну, где было освещение получше. Она пристально разглядывала малыша, а после вопросительно посмотрела на Зандрин, но та почему-то не отрывала взора от полей.

– Да, он вырос, изменился… – медленно произнесла мадам Вальмонде и положила малыша обратно, рядом с матерью. – А что говорит Арман?

Лицо Дезире озарилось искренней радостью.

– Арман у нас самый гордый отец в округе! Полагаю, в основном потому, что родился мальчик, носитель его имени, хотя он не признается – заверяет, что любил бы девочку так же. Он, конечно, лукавит. Говорит так, чтобы сделать мне приятное. А еще, мама… – Дезире склонила голову мадам Вальмонде к себе и зашептала: – Он никого из них не наказал, ни единого, с тех пор как родился маленький. Даже когда Негрийон захотел передохнуть и притворился, будто обжег ногу, Арман только рассмеялся и сказал: Негрийон, мол, настоящий шалопай. О мама, как я счастлива, даже страшно!

Действительно, брак, а потом рождение сына заметно смягчили властный, придирчивый нрав Армана Обиньи. Потому и была так счастлива кроткая Дезире, ибо отчаянно любила мужа. Когда он хмурился, она дрожала, когда улыбался, – благодарила Господа за милость. Впрочем, хмурое выражение редко портило смуглое красивое лицо Армана с тех пор, как он полюбил Дезире.

Однажды, когда ребенку Дезире почти сравнялось три месяца, она проснулась с чувством, что над ее мирной жизнью нависла угроза. Поначалу оно было смутным, неясным: тревожный намек, зависший в воздухе; загадочное выражение на лицах темнокожих; неожиданные визиты дальних соседей, не слишком убедительно объясняющих цели своих посещений. Вдобавок в поведении мужа сквозила непостижимая, чудовищная перемена, о причинах которой она не рискнула спрашивать. Заговаривая с женой, Арман отводил глаза, и в них не светилась, как прежде, любовь. Он почти не бывал дома, а когда возвращался, отчего-то избегал и Дезире, и ребенка. А уж когда дело касалось рабов, в него будто сам дьявол вселялся. Дезире умирала от отчаяния.

Одним жарким днем она сидела в своей комнате, одетая в пеньюар, и безучастно пропускала сквозь пальцы пряди шелковистых каштановых волос, рассыпанных по плечам. Полуодетый ребенок спал на широкой кровати красного дерева, роскошной, как настоящий трон, с коротким балдахином на атласной подкладке. Маленький квартерончик, один из сыновей Белянки, тоже полуодетый, медленно обвевал ребенка опахалом из павлиньих перьев. Дезире смотрела на дитя отсутствующим, печальным взором, не в силах прогнать нависшую над ней грозовую тучу предчувствий. Затем перевела взгляд с ребенка на квартерона. Потом обратно, еще и еще.

– Ах! – невольно сорвалось с ее губ.

Кровь в ее жилах заледенела, а на лице выступил липкий пот.

Дезире попыталась заговорить с квартероном, но не могла выдавить ни слова. Когда она все-таки позвала мальчика по имени, он поднял глаза и увидел, что госпожа указывает ему на выход. Он отложил широкое, мягкое опахало и послушно ускользнул на босых ногах через полированную дверь.

Дезире не сдвинулась с места; взгляд ее был прикован к ребенку, а на лице читался неподдельный ужас.

Вскоре вошел ее супруг и, не замечая жены, принялся рыться в бумагах на письменном столе.

– Арман! – позвала Дезире. Будь у Обиньи сердце, оно бы дрогнуло, однако он и внимания не обратил. – Арман! – повторила она, встала и нетвердо зашагала к мужу. – Арман! – выдохнула она снова, вцепившись в его руку. – Взгляни на нашего сына. Что все это значит, скажи?

Он с холодной учтивостью разжал ее пальцы и отвел руку.

– Объясни, что это значит! – воскликнула Дезире в отчаянии.

– Это значит, – пренебрежительно отозвался он, – что ребенок не белый и что ты не белая.

От страха перед обвинением и его последствиями в Дезире проснулась непривычная смелость.

– Неправда, неправда, ложь! Я белая! Посмотри, ведь у меня каштановые волосы, и глаза серые – ты ведь знаешь, Арман, что серые! И кожа светлая. – Она стиснула запястье мужа. – Взгляни на мою руку, Арман, – белее, чем у тебя! – надрывно рассмеялась она.

– Да, прямо, как у Белянки, – зло бросил он и оставил Дезире одну с ребенком.

Когда дрожащая рука смогла наконец держать перо, Дезире отправила мадам Вальмонде отчаянное послание.

«Мама, мне тут говорят, что я не белая. Арман мне сказал, что я не белая. Заклинаю, объясни им, что это неправда. Ведь неправда, ты сама знаешь. Я умру. Мне остается только умереть. Невозможно жить с таким горем».

Ответ оказался коротким:

«Дезире, дитя мое, возвращайся в поместье Вальмонде к любящей матери. Возвращайся с сыном».

Получив письмо, Дезире понесла его в кабинет супруга и положила перед ним на стол. Она застыла в ожидании ответа, точно мраморная статуя – безмолвная, побелевшая от волнения.

Арман молча пробежался по строчкам холодным взглядом.

– Так мне поехать, Арман? – Голос Дезире зазвенел от мучительного ожидания.

– Да, поезжай.

– Ты хочешь, чтобы я уехала?

– Да, хочу.

Ему казалось, что всемогущий Господь покарал его жестоко и несправедливо, а потому он не без мстительного удовольствия пронзал сердце жены, как ножом. Кроме того, он больше ее не любил – ведь она невольно запятнала и его имя, и честь его дома.

Дезире отвернулась, сраженная ударом, и медленно поплелась к двери в надежде, что муж ее остановит.

– Прощай, Арман, – простонала она.

Он не ответил. То была его последняя пощечина судьбе.

Дезире пошла искать ребенка. Зандрин прогуливалась с ним по сумрачной галерее. Дезире молча, без объяснений забрала у няньки сына, сошла по ступеням и отправилась к зарослям виргинских дубов.

Стоял октябрьский вечер, солнце клонилось к закату. Негры в безветренной тишине собирали на полях хлопок.

Дезире даже не сменила тонкого белого платья и домашних туфель. Лучи заходящего солнца золотили нити ее каштановых волос. Она не стала идти широкой, наезженной дорогой к отдаленной плантации Вальмонде. Вместо этого Дезире пошла через пустынное поле, и жнивье искололо ее нежные ступни в легких туфельках, а тонкое платье разорвало в лохмотья.

Она исчезла в густых зарослях плакучей ивы и тростника, что росли на берегу неторопливой протоки, почти превратившейся уже в болото, – и больше ее не видели.

Несколько недель спустя в Лябри разыгралась прелюбопытнейшая сцена. В середине чисто выметенного двора пылал огромный костер. Арман Обиньи наблюдал за спектаклем из широкого перехода с видом на улицу и выдавал полудюжине негров вещи, которые подпитывали яркое пламя.

Тонкой работы ивовую колыбель с изящными маленькими украшениями возложили на вершину этого погребального костра, пожиравшего к тому времени бесценное layette[5]. Горели шелковые платья, а вместе с ними бархатные и атласные; горели кружева, вышитые ткани и шляпки с перчатками, ибо corbeille была исключительного качества.

Последней в костер отправилась тонкая стопка писем – маленьких невинных посланий, которые Дезире отправляла Арману в дни помолвки. В ящике стола осталось еще одно, только не от Дезире: это оказался обрывок старого письма, которое мать Армана когда-то отправила его отцу. Она благодарила Бога за любовь мужа.

«А превыше всего, – продолжала она, – я благодарна Господу, что наш дорогой Арман никогда не узнает правды – ведь его горячо любящая мать принадлежит к расе, отмеченной клеймом рабства».

Кэтрин Мэнсфилд

Блаженство

Несмотря на то что Берте Янг уже исполнилось тридцать, у нее все еще случались такие моменты, когда хотелось помчаться вприпрыжку, начать пританцовывать по тротуару, катать обруч, подбрасывать что-нибудь в воздух и снова ловить или стоять и смеяться – ни над чем, совершенно ни над чем – просто так.

Что делать, если вам тридцать, но сто́ит свернуть за угол собственной улицы, как вас вдруг охватывает чувство блаженства – абсолютного блаженства! Вы словно проглотили яркий кусочек позднего полуденного солнца, и оно горит в груди, рассыпаясь искрами по каждой вашей частичке, вплоть до кончиков пальцев…

Неужели нет иного способа выразить это, кроме как будучи «пьяной и неприличной»? До чего же глупа цивилизация! Зачем же тогда тело, если его нужно держать взаперти в футляре, как ценную скрипку?

«Нет, со скрипкой я не то имела в виду, – подумала Берта, взбегая по ступенькам и пытаясь нащупать в сумке ключ (она, как обычно, забыла его) и хлопая крышкой почтового ящика. – Это не то, что я имела в виду, потому что…»

– Спасибо, Мэри. – Она вошла в переднюю. – Няня уже вернулась?

– Да, мэм.

– И фрукты доставили?

– Да, мэм. Все на месте.

– Принесите фрукты в столовую. Я разберусь с ними, прежде чем подняться к себе.

В столовой было темно и довольно прохладно. Но Берта все равно сбросила пальто: она не могла больше терпеть его тугую застежку. Холодный воздух окутал руки. Но в ее груди все еще горело то яркое пламя, из которого летели маленькие искры. Это было почти невыносимо. Она едва осмеливалась дышать, боясь раздуть его еще сильнее, но все же дышала – глубоко-глубоко. Она едва осмелилась взглянуть в холодное зеркало, но все же взглянула, и в нем отразилась женщина, сияющая, с улыбающимися дрожащими губами, с большими темными глазами, в которых читалось ожидание чего-то… чудесного, что должно произойти… что, как она знала, должно произойти… непременно.

Мэри принесла поднос с фруктами, а еще – стеклянную чашу и голубое блюдо, очень милое, с необычным блеском, словно его окунули в молоко.

– Включить свет, мэм?

– Нет, спасибо. Мне хорошо видно.

Перед ней лежали мандарины и яблоки клубнично-розового цвета, парочка желтых груш, гладких, как шелк, чуть-чуть белого винограда, покрытого серебристым налетом, и большая гроздь фиолетового, выбранного в тон новому ковру в столовой. Да, это звучало довольно надуманно и нелепо, но именно поэтому Берта его и купила. В лавке ей пришла в голову мысль: «Нужно взять фиолетового винограда, чтобы ковер перекликался со столом». И тогда это показалось вполне логичным.

Когда она разделалась с фруктами, возведя две пирамидки из ярких круглых предметов, то отошла подальше от стола, чтобы оценить эффект: он действительно оказался очень любопытным. Темный стол словно растворился в сумрачном свете, стеклянная чаша и голубое блюдо, казалось, парили в воздухе. Конечно, в ее нынешнем настроении это выглядело особенно красиво… Она залилась смехом.

– Нет, нет. Это уже похоже на истерику. – Она схватила сумку и пальто и взбежала по ступенькам в детскую комнату.

Няня за низким столиком кормила Малышку Би после ванной. На крохе было белое фланелевое платьице и голубая шерстяная кофточка. Темные нежные волосы убраны в смешной пучок. Подняв голову и завидев маму, малышка принялась подпрыгивать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

L’Abri (фр.) – приют.

2

Corbeille (фр. «корзина») – корзина с одеждой и аксессуарами (шляпками, перчатками и т. д.), которую покупал жених как часть выкупа за невесту.

3

Молочный поросенок (фр.).

4

Разумеется (фр.).

5

Приданое новорожденного (фр.).