
Полная версия:
Комната одиночества. О жизни, в которую мы никого не впускаем

Шокун Алексей
Комната одиночества. О жизни, в которую мы никого не впускаем
Серия «Комнаты Внутри Нас»
Шокун Алексей ВладимировичОб этой книге
Это художественная проза. Истории в этой книге не заменяют помощь врача или психотерапевта, не описывают диагнозов, не дают назначений и не обещают, что после них что-то пройдёт.
Если вы узнали себя в одной из историй — это не диагноз. Узнавание не доказывает ничего, кроме того, что вы человек и с вами бывает то же, что с другими людьми.
Если сейчас с вами происходит что-то, с чем трудно оставаться одному, — это не тот случай, когда нужна книга. Позвоните тому, кто может помочь: врачу, психотерапевту, близкому человеку. Долгое одиночество иногда означает, что человеку нужна помощь, и это не значит, что с ним что-то не так.
Всё, что здесь есть, — двенадцать историй про людей, которые научились обходиться без других и назвали это характером. Ни один из них не становится другим человеком. У всех в конце остаётся то же, с чем они начали, — меняется только то, что они об этом знают.
Как читать
Одну историю за вечер. Больше не надо: истории короткие, но они не для того, чтобы их проглатывали.
Порядок соблюдать не обязательно. Но если день был тяжёлый, не читайте подряд пятую и шестую — они самые тёмные. Между ними лучше сделать перерыв или перейти сразу к двенадцатой.
Последние три истории короче остальных и тише. Их лучше читать не подряд, а по одной, и лучше вечером, когда уже никуда не надо.
Истории не нужно понимать. В них нет скрытого смысла, который вы обязаны найти. Если после истории ничего не произошло — это нормальный результат: так бывает чаще всего.
Если история задела, закройте книгу. Не надо разбираться сегодня. Не надо ничего вспоминать специально — если вспомнится, оно вспомнится само, и уже не в книге.
Эту книгу можно читать вслух. Она так и написана — с расчётом на то, что её слышат.
И последнее. Эта книга не про то, как завести друзей и научиться ходить в гости. Она про комнату, в которой всё по одному, и про свет в коридоре, который горит независимо от того, выйдете вы или нет.
Пролог
В этом доме есть комната, в которой всё по одному.
Один стул. Одна чашка на столе, одна тарелка в сушке, одна ложка в ящике. Одно полотенце на гвозде у двери, и оно висит ровно, потому что его никто не сдвигает.
Окно большое, подоконник широкий. На подоконнике сидят.
На стене одна фотография, приколотая кнопкой. На ней много людей, все смеются, и она так выцвела, что лиц почти не разобрать.
На столе стоит ваза. В вазе нет цветов, но вода налита до половины.
Комната чистая. В ней нет ничего лишнего, и от этого она кажется больше, чем есть.
Смотритель входит, ставит фонарь на подоконник и выходит в коридор.
Там он включает свет.
Фонарь остаётся на подоконнике, маленький и жёлтый, и светит в комнату, а из-под двери идёт полоса — широкая, ровная, от коридорной лампы.
В комнате по-прежнему один стул. Но под дверью теперь светло, и слышно, как в коридоре кто-то ходит.
Никто не ходит.
Свет горит.
Стол на одного
Он ел стоя. Кухня была шесть метров, стол стоял у окна, и за столом никто не сидел: на нём лежали квитанции, зарядка от телефона, коробка от наушников и три письма, которые он не открывал. Он доставал тарелку, накладывал, подходил к раковине и ел стоя, глядя в окно на соседний дом.
Так было быстрее. Он сам себе так говорил. Его звали Павел, и ему было сорок семь.
Он двадцать два года работал на заводе, в цехе, слесарем-ремонтником, и смена у него начиналась в семь. Он вставал в пять двадцать, пил кофе и ехал через город, и в это время на дороге было пусто. Он знал свой маршрут наизусть: две улицы, мост, поворот у рынка, проходная.
Он парковался у третьего корпуса, в ряду, где стояли свои, и здоровался с вахтёром. Работа была разная: то тихо, то аврал, и он любил аврал, потому что в аврал было чем заняться.
В аврал он оставался до девяти, и ему было хорошо: руки заняты, голова пустая, и никто ничего не спрашивает.
Он говорил: «Я лучше останусь». Начальник смены говорил: «Тебе что, дома не сидится?» Он говорил: «Не сидится».
И это была правда, и это было смешно, и над этим смеялись. У него был свой ящик с инструментом, и в нём всё лежало по порядку. Он не любил, когда брали его ключи, и однажды наклеил на крышку бумажку: «Не брать».
С тех пор не брали. Жену его звали Ольга, и они прожили вместе четырнадцать лет. Она ушла в марте шестнадцатого, и ушла не в скандале, а тихо, в среду, пока он был на смене.
Он вернулся, и в квартире было чисто, и шкаф в спальне был открыт, и половины вещей не было. На столе лежала записка: «Прости. Я так больше не могу».
Он потом думал, что она могла бы сказать это вслух, и что вслух было бы легче, и что ей, наверное, было нелегко сказать вслух. Она забрала диван, кота и половину посуды, и посуду делила честно: две тарелки из четырёх. Он потом девять лет ел из этих двух тарелок.
Она сказала на прощание одну фразу, которую он запомнил: «С тобой не о чем говорить». Он тогда подумал, что это неправда. Он потом думал, что она имела в виду не «не о чем», а «не получается».
Квартира была двушка, и после её ухода вторая комната осталась. Он закрыл в неё дверь и стал складывать там то, что некуда деть: коробки, лыжи, старый телевизор, гладильную доску. Он заходил туда раз в месяц, ставил что-нибудь и выходил.
Он говорил себе, что разберёт. Он не разобрал.
В той комнате стоял шкаф с её платьями, и он его не открывал.
Там была коробка с фотографиями, и он знал, что она там, и не доставал. Там стояло кресло, и на кресле лежал плед, и плед был её. Один раз, в двадцать первом, он зашёл туда с фонариком, потому что перегорела лампочка в коридоре, и постоял и вышел.
Лампочку он потом вкрутил новую. Он даже не помнил, когда последний раз был в той комнате при свете.
В кухне было шесть метров, и он там жил: ел, смотрел телефон, курил в форточку.
В окне напротив была кухня, и в ней всегда горел свет. Там жили двое, мужчина и женщина, и они ужинали в одно и то же время. Он знал их девять лет и ни разу с ними не разговаривал.
Один раз он встретил мужчину в лифте, и тот сказал: «Здравствуйте», и он сказал: «Здравствуйте». Это был весь разговор за девять лет.
В марте у них на кухне погас свет, и он смотрел в тёмное окно и не знал, что делать.
Он посидел и потом понял, что надо ложиться спать. Через день свет опять горел.
Первые полгода он ничего не умел. Покупал, как раньше: килограмм мяса, пять литров молока, большой батон. Половину выбрасывал и злился на себя.
Потом научился брать маленькое, и это оказалось удобно, и он привык, и перестал замечать, что берёт маленькое.
В магазине у дома его знали и здоровались. Кассирша один раз сказала: «Вам пакет?» Он сказал: «Не надо».
Она сказала: «У вас же всё в руках». Он сказал: «Донесу». И донёс, и потом думал, что мог бы взять пакет и что это ничего бы не изменило.
Он жил один с две тысячи шестнадцатого года и за девять лет научился делать всё на одного: варить кофе в маленькой турке, покупать полбатона и две сосиски, готовить на одну сковородку. Первые два года он ждал, что она вернётся. Он не звонил и не писал, и ждал, что позвонит она.
Она позвонила один раз, в семнадцатом, по делу: надо было подписать бумаги на квартиру. Он подписал и спросил: «Как ты?» Она сказала: «Хорошо».
И это было всё, и он потом думал, что «хорошо» — это ответ, который не оставляет места. Новый год он встречал один, и это было нормально: он ложился в двенадцать и вставал в шесть. Один раз, в двадцатом, он поставил ёлку, маленькую, и она стояла до марта.
День рождения у него был в июне, и он его не праздновал. Галя звонила и говорила: «С днём рождения». Маша писала в мессенджере: «Пап, с днём рождения».
Он отвечал: «Спасибо». Один раз, в двадцать втором, он купил торт и съел его за три дня. В холодильнике у него не было запасов. Там стояли йогурт, яйца, масло и открытая банка огурцов, и он знал, что если купит больше, то половина пропадёт.
Он мыл одну тарелку и ставил её в сушку, и к вечеру в сушке стояла одна тарелка. Стол он купил в две тысячи пятом, когда они переехали, и он был из ДСП, светлый, с двумя ящиками. За ним ели четырнадцать лет.
Потом на нём стали лежать квитанции. Он один раз хотел его выбросить и не выбросил, потому что он был крепкий.
Вечером он смотрел в телефон и не помнил, что смотрел.
Он один раз посчитал, сколько времени так сидит, и получилось два часа. Он подумал, что два часа — это много. Он подумал, что два часа — это его вечер.
Телевизор у него был, но он его не включал. Один раз, в двадцать первом, он включил его на новости и через десять минут выключил. Он говорил: «Там всё одно и то же».
Он говорил это так, как говорят люди, которые не смотрели. Сушка была на две секции, и вторая всегда пустовала. Он один раз поставил туда чашку, чтобы не было пусто, и потом убрал: это выглядело глупо.
Сестра звонила по субботам, и он говорил, что всё нормально, и она говорила, что надо бы приехать, и он говорил, что приедет. Сестру его звали Галя, и она была старше на четыре года. Она жила в области, за двести километров, и звонила по субботам, в одиннадцать.
Она спрашивала: «Как ты?» Он говорил: «Нормально». Она говорила: «Ты ел?»
Он говорил: «Ел». Она говорила: «Приезжай». Он говорил: «Приеду».
Дочь его звали Маша, и в шестнадцатом ей было двенадцать. Она осталась с матерью, и он видел её по воскресеньям, и сначала это было каждое воскресенье, потом раз в месяц, потом как получится. Она выросла и стала звонить сама, и это было хуже, чем когда звонил он: она звонила, чтобы спросить, и не знала, что спросить.
Она говорила: «Пап, ты как?» Он говорил: «Нормально». Она говорила: «Ну ладно».
И это был весь разговор, и оба клали трубку с облегчением. Один раз, в двадцать третьем, он приехал к ней на день рождения и просидел два часа, и она была рада, и он был рад, и они не нашли, о чём говорить. Он уехал и в машине подумал, что два часа — это много и что это ничего.
Галя приезжала один раз, в девятнадцатом, на три дня. Она ходила по квартире, открыла дверь во вторую комнату и сказала: «Паша». Он сказал: «Потом разберу».
Она сказала: «Ты это говоришь с шестнадцатого года». Он сказал: «Ну и что». И она уехала, и они не поссорились, и это было хуже ссоры.
На холодильнике у него висела одна фотография: Маша в шестом классе, с косичками. Он её не менял девять лет. Он думал, что надо распечатать новую, и не распечатал.
К дочери он не приезжал четыре года.
На работе он обедал в машине. Он брал с собой контейнер, ставил его на колени, открывал крышку и ел, и в это время слушал радио. Обед был сорок пять минут, и он успевал поесть, покурить и посидеть.
Зимой в машине было холодно, и он заводил двигатель и ел с включённой печкой, и стекло затягивало, и он протирал его рукавом. Машина была «девятка», и ей было двадцать лет, и он знал её лучше, чем квартиру. Он говорил: «Она меня ещё переживёт».
Игорь говорил: «Она тебя уже пережила». И это была шутка, которая повторялась. По радио в это время была передача, где люди звонят и рассказывают истории.
Он слушал её каждый день и знал всех, кто звонит, по голосам. Один раз он подумал, что мог бы позвонить, и не позвонил. Он придумал, что бы сказал: «У меня всё нормально, я работаю, у меня есть дочь».
Он придумал это и понял, что это не история. У людей в этой передаче были истории про войну, про болезни, про любовь, а у него истории не было. Один раз было минус двадцать шесть, и он ел в перчатках, и перчатки пахли котлетами до конца смены.
В ноябре в цеху открыли столовую. Её сделали из старой кладовой: поставили шесть столов, повесили меню на доску и наняли женщину, которая варила суп и компот. Женщину звали Тамара, и она работала в этой кладовой ещё до того, как там сделали столовую.
Меню писали мелом: в понедельник всегда борщ, в четверг — суп с фрикадельками. Компот стоил двадцать рублей, наливали его в гранёные стаканы, и стаканы были тяжёлые. Суп был настоящий, с капустой и картошкой, и его варили в большой кастрюле с утра.
Хлеб лежал в тазу, и его можно было брать сколько хочешь. Соль стояла в солонке с отломанной крышкой.
Игорь из соседнего участка сказал ему в первый же день:
— Пойдём. Там компот из сушёных яблок, как в детстве.
Он сказал:
— У меня с собой.
Игорь сказал:
— Ну и что.
Он сказал:
— Я в машине.
Игорь пожал плечами и ушёл. Через неделю Игорь спросил снова, и он снова сказал, что у него с собой.
Через месяц Игорь перестал спрашивать.
Игорь был из тех, кто зовёт всех и не обижается, когда не идут. Он звал его три раза, и на третий сказал: «Ну, как хочешь». И больше не звал, и это было не обидно, а окончательно.
Он потом думал, что окончательность — это когда никто больше не спрашивает. Игорь один раз, в двадцать втором, позвал его на рыбалку. Он сказал: «Я не умею».
Игорь сказал: «Там не надо уметь». Он сказал: «У меня машина». Игорь сказал: «Поедем на моей».
Он сказал: «Я подумаю». И не поехал, и Игорь больше не звал. Он потом думал, что «я подумаю» — самый удобный способ отказать и что все это понимают.
Сначала он этому обрадовался, а через неделю понял, что обрадовался зря. Он ел в машине и смотрел, как люди идут через двор в столовую и обратно, идут по двое и по трое, и один раз он увидел, как Игорь что-то рассказывает и машет рукой, и все смеются. Он тогда подумал, что ему там нечего делать.
Он думал, что в компании надо уметь говорить, а он не умел. Он думал, что лучше быть одному, чем сидеть и ждать, когда на тебя обратят внимание. Это было правдой и одновременно не совсем правдой, и он это знал, и всё равно так жил.
Он не был злым и не был гордым. Он был человеком, который девять лет всё делал сам и разучился делать это с кем-нибудь ещё.
В феврале он пошёл.
Причина была глупая: у него замёрзла машина, и он не смог в неё сесть, и обед надо было где-то провести. Он отогревал её двадцать минут, сидя в чужом «жигуле» и слушая, как хозяин ругается. Он вошёл в столовую и остановился в дверях.
Народу было человек двадцать, и все ели и говорили одновременно. Внутри было шумно. Пахло супом и мокрой тряпкой. За дальним столом сидели четверо из его смены, и Игорь махнул ему рукой.
Он подошёл и сел. Суп стоил девяносто рублей, и он заплатил, и ему дали тарелку, и он сел и понял, что не знает, куда деть руки. Разговор шёл про футбол. Он футбол не смотрел и ничего не сказал.
Кто-то спросил, за кого он.
Он сказал:
— Я не смотрю.
Повисла пауза, и он понял, что пауза из-за него.
Игорь сказал:
— Ну и правильно, время экономишь.
И все засмеялись, и стало легче. Потом говорили про машины, и он мог бы сказать, но не стал. Он съел суп за восемь минут, выпил компот и встал.
Игорь сказал:
— Ты куда?
Он сказал:
— Покурить.
И вышел. Вечером он подумал, что больше не пойдёт: сорок минут неловкости, и всё это время он смотрел в тарелку. Он думал, что дома лучше.
Через неделю Игорь сказал в раздевалке:
— Сегодня четверг. Компот.
Он сказал:
— Ладно.
И пошёл. В этот раз он просидел двадцать минут.
В следующий — тридцать.
Он стал ходить по вторникам и четвергам, потому что в четверг был суп с фрикадельками. В раздевалке было сорок шкафчиков, и его был двадцать второй. Он переодевался быстро и уходил, и один раз Володя сказал: «Ты чего всегда убегаешь?»
Он сказал: «Я не убегаю». Володя сказал: «Убегаешь». И он не нашёл, что сказать, и с тех пор переодевался ещё быстрее.
В мае Игорь уволился. Он сказал: «Нашёл в городе, платят больше». Он сказал: «Ну».
Игорь сказал: «Ты держись». И ушёл, и в столовой стало на одного меньше, и это оказалось заметно. Володя стал садиться у окна, а место Игоря осталось пустым, и никто на него не садился.
Он просидел там ещё месяц, а потом стал ходить через день. Он говорил себе, что суп надоел. Он знал, что дело не в супе.
Он думал, что если бы Игорь остался, он бы ходил. В июне он не пошёл три недели. Он ел в машине, и машина уже не была холодной, и он открывал окно.
Он смотрел, как люди идут через двор, и на этот раз не считал их. Он подумал, что вернуться будет неудобно и что неудобство — это причина, которую он понимает. Он думал, что возвращаться туда, откуда ушёл сам, неудобно и что это не про людей, а про него.
К концу лета он знал, кто где обычно садится: Володя у окна, молодой Стас всегда у прохода, потому что торопится, а место Игоря так и стояло пустое. Тамара знала всех по именам и говорила: «Паш, тебе как обычно?» Он сначала не понимал, что значит «как обычно», и потом понял, что это борщ и компот.
Он стал говорить: «Как обычно». Однажды она сказала: «Ты чего такой худой». Он сказал: «Я не худой».
Она сказала: «Худой. Ешь больше». И положила ему добавку, и он не стал спорить.
Тамара один раз спросила: «Ты один живёшь?» Он сказал: «Один». Она сказала: «Давно?»
Он сказал: «Девять лет». Она сказала: «Ох». И больше не спрашивала, и он был ей благодарен.
К осени он знал, что Володя разводится, что у Стаса родилась дочь, и что Игорь каждый год ездит на рыбалку в Астраханскую область и каждый год возвращается без рыбы. Он сам почти ничего не рассказывал. Но иногда говорил.
Володя один раз спросил его про развод — не прямо, а вокруг, — и он ответил коротко, и Володя не переспросил. Он потом думал, что это было не так страшно, как он представлял. Маша позвонила в октябре и спросила: «Пап, а ты один живёшь?»
Он сказал: «Один». Она сказала: «Совсем один?» Он сказал: «Совсем».
Она помолчала и сказала: «А тебе нормально?» Он сказал: «Нормально». Она сказала: «Ну ладно».
Он потом думал, что она хотела услышать другое, и что он не знал, какое другое. Он думал, что если бы сказал «нет», она бы расстроилась, и что если бы сказал «да», она бы тоже расстроилась.
Однажды он сказал, что умеет делать пельмени. За столом это оказалось неожиданно интересно всем, и его три раза переспросили: правда сам лепит?
Он научился в детстве, у бабки, и лепил их с тех пор каждый месяц. Тесто раскатывал бутылкой, потому что скалки не было. Баба Шура научила его в восемь лет, и она говорила: «Тесто любит руки, а не скалку».
Он лепил каждый месяц, штук по сорок, и замораживал, и ел две недели. Он делал это в воскресенье, и это было единственное воскресенье, которое он любил. Он никогда никому не рассказывал про пельмени, потому что это было не про пельмени.
Он говорил и вдруг понял, что рассказывает больше, чем за весь год.
Он сказал:
— Сам.
Игорь сказал:
— Ну ты даёшь.
Стас сказал:
— А научите?
Он сказал:
— Приходите в субботу.
Он сказал это и сам испугался.
Стас сказал:
— Да ладно, я шучу.
Он почувствовал облегчение и потом злился на себя за это облегчение. В субботу он убрал со стола квитанции в ящик, а зарядку и коробку от наушников — в шкаф. Он протёр стол, потому что на нём остались следы от чашки, и постелил на него старую клеёнку, которая лежала в кладовке с ремонта.
Клеёнка была в цветах, и он подумал, что она дурацкая, и всё равно постелил. Он встал в шесть и не знал, что делать до обеда. Он поехал в магазин и купил муку, яйца и мясо, и это была первая покупка за год, где было больше пяти предметов.
Он положил всё на стол и посмотрел на это. Он думал, что надо купить что-нибудь к чаю. Он не купил.
Он подумал, что чай есть, и сахар есть, и этого хватит. Клеёнку покупала Ольга, и она лежала в кладовке с ремонта, и на ней была цена — двести восемьдесят рублей. Он посмотрел на цену и подумал, что она там с две тысячи четырнадцатого.
Он не стал её вытирать, потому что она была чистая. Он сварил пельмени, достал тарелку, налил в стакан воды и сел. Он сварил сорок штук и съел двадцать.
Остальные положил в морозилку, и там уже лежали такие же с прошлого месяца. Он ел их с маслом и сметаной, и сметану покупал в маленькой баночке. Он ел и смотрел в окно, и в окне напротив ужинали двое.
Он смотрел на них и жевал, и это было почти как вместе. Стул под ним скрипнул, и он вспомнил, что этот стул девять лет стоял у стены и на него складывали пакеты. Он поел.
Он думал, что за столом надо сидеть и что-то при этом делать, а делать было нечего. Он ел, и это было странно. Он ждал, что кто-нибудь придёт.
Никто не пришёл, и он не удивился. Он потом думал, что Стас сказал «я шучу» и что это было честно. Он думал, что если бы пришёл, ему пришлось бы разговаривать два часа.
Через месяц он опять сказал за столом: «Приходите». Никто не ответил, и Стас сказал: «Ага». Он понял, что сказал это как пароль, который больше не работает.
В воскресенье позвонила Галя и спросила: «Как ты?» Он сказал: «Нормально». Она сказала: «Что делал?»
Он сказал: «Пельмени варил». Она помолчала и сказала: «Ты один ел?» Он сказал: «Один».
Она сказала: «Паша». Он сказал: «Я за столом ел». И она сказала: «Ну и хорошо».
В окне напротив на кухне горел свет, и там ходили двое, и он смотрел на них, как смотрел всегда, и в этот раз не думал ничего. Он ел медленно, потому что сидеть было неудобно и потому что надо было привыкнуть. Тарелка была та же. Пельмени были те же.
В окне был тот же соседний дом.
Он доел и посидел ещё немного, и потом убрал тарелку и помыл её, и поставил в сушку, и в сушке опять стояла одна тарелка. Он подумал, что надо было купить вторую тарелку. Он подумал, что вторая тарелка — это для кого-то, и что покупать её незачем.
Он поставил тарелку в сушку и посмотрел на вторую секцию. Она была пустая. Он не стал туда ничего ставить.
Он подумал, что вторая секция не для посуды. Он подумал, что сушка на две секции — это на двоих. Стол у окна.
На столе клеёнка, тарелка, вилка и стакан с водой.
Стул отодвинут. Он сидит за ним каждый вечер, и иногда смотрит в окно, а иногда нет. Иногда он ставит на стол телефон и смотрит в него.
Иногда не ставит и смотрит в окно. Он теперь всегда его отодвигает, когда садится, и задвигает, когда встаёт, и это единственное, что изменилось.
Шкаф, который собирали вдвоём
Шкаф привезли в трёх коробках, и в самой длинной было написано: «38 кг». Ей тридцать восемь. Она работает приёмщицей в ателье на углу, двенадцать лет, и выписывает квитанции в трёх экземплярах: клиенту, на вешалку и в тетрадь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

