Высокое сердце. Стихотворения

Высокое сердце

Стихотворения

Александр Николаевич Шатайло

© Александр Николаевич Шатайло, 2026

ISBN 978-5-0051-2232-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВЫСОКОЕ СЕРДЦЕ

Сегодня солнышко взошло над тёмною страной: я Божий. я Внеземной. Полетит Высоко моё сердце. Но хочется в небе «мёртвой петли». Чтобы было красиво для нашей земли. Высокое сердце… У Бога оно. Но выполняется сложная «фигура». Жизнь — это натура. Пугачёв здесь ни причём. Просто летаешь и всё тебе нипочём. Был бы крылат. (Бог и это простит!) Сашка-какашка над миром парит! Жизнь — это Высокое сердце. Сегодня Отцу выходить в открытое сердце: Я — Мир. Буксующий и буксир. Всё во мне, всё извне, я в недрах, я в жарком любовном огне, мне мамонты снятся, галеоны на дне, сегодня так чисто на радиоволне, я в нересте, нежности, в рыжей копне, я в нелюдях, смертниках, в их поганой слюне, я в армии не был, но мужчина вполне, Памела в бикини у меня на стене, прорабы кричат — там, в вышине: давай поднимай свои не- боскрёбы, шагай по луне, зимою я часто виден в окне, я к бочке пивной спешу по весне, я в каше, я в масле, в десятом блине, душа не потёмки: стих равен длине клинической смерти c концом — к новизне, но всю мою жизнь — невидимка во мне! Не я — Ломоносов. Не я — Шампольон. Один Саня Григорьев. У Лермонтова есть Пушкин. Но нет у «Роллингов» Джонса. Но в чём-то упрекает мужик. Но там, в поле тела, — страда! Сердце, как бригадир, сердце — у рта — микрофоном — на Мир: Отче! Я человек! Мой короток век. Люди! Я человек! Очень люблю я снег. Звёзды! Я человек! Вас не достигну вовек. Очень люблю я снег. А на снегу следы кошек и воробьёв, нравится рань темноты, треск нравится дров. Праздники на носу. Надо купить колбасу. А ещё забежать в библиотеку. (Всего не прочесть человеку и всего не найти.) Но открылась, открылась в груди интереснейшая читальня: нет, я не Бальмонт*, я другой — я умер бы везде, но на Земле — реальней, здесь Бог воскрес, здесь Сердца бой… Здесь сердцу — Даль, здесь — Ожиданье: Святая Церковь ждёт Христа назад. Я в Даль смотрю: честны мои признанья живому сердцу, чем сегодня я богат. Я тоже жду, мой Брат, моя Сестричка! Я каждый день летаю на вокзал: а дома — видео с «клубничкой», и получается, что я не ждал. А по-библейски мы не можем, мы сложные, тяжёлые, на солнышке лежим. Давайте Господу поможем, давайте Господу поможем, войдём в режим — больниц, дорог, автобусов, котельных, поймаем такт Высокий наконец! …Бог бился над землёй… но вдруг устал смертельно: «Не знайте ничего! Вот вам Начало и Конец». Ты слышишь, милая букашка? Как крылышки твои, бычок? Нет, не похожи строчки на подтяжки… На стенку «зайчика» пускает Бог! Сердцем, как мечом звеня, я на святых не ропщу… Люди, простите меня, если удар пропущу. *Я жалею, что жил на Земле. (К. Бальмонт)

О, БОЛЬ МОЯ!

Сердце, почувствовав вдохновение, требует строчек, сердцебиения. О, сердца авралы! Своего — мало. Беру у Христа, у Нашего Бога, беру у Лазо премного, беру у Пиаф, беру у Тукая, Есенин был прав, но хочется рая. Доколе ходить по берегу моря?! Нудить и нудить: «Отдайте мне Борю!» Никто не вернётся. Никого не вернут. Добавочных порций земных не дают. А я выгребаю с тарелок людей. И вес набираю, и сердце сильней. Беру у Жигулина, беру у Барто, полно у Никулина, хоть нам и смешно. Не скиснет Тушновой — берёзовый сок! У Любы Орловой — в духовке пирог! О, моря авралы! Борьба на борту. Но даже Харламов присутствует тут. Но даже Покрышкин расстрелян как лох: вдруг к «фоккерам» вышел… подставил свой бок… Так что же, так что же, планета Земля? Ты Небу пригожа. Ты всех нас положишь… Наверно, не зря! Наверх всех свистая, ты всё же иная — какая, не знаю… Но всё же моя! … О, Боль моя! Ты жизнь иная! И верю, верю я, что есть они… объятья рая. И вертится Земля.

ШАМПАНСКОЕ С УТРА

Я на Земле, я на Земле с утра уже навеселе. Земля мой клубок распутала. Советским шампанским вынесла. Сама же никак с Бермудами не разберётся во истину. Потягивается Дюймовочка, наводит марафет. Горит в реке икорочка — такой же ладной формочки, как шарики планет! Зовут меня пригорочки и горочки зовут, иметь земную «корочку» позволит только труд. Я с кучей всяких лайсенсов — могу авто водить, могу коту я Васеньке рыбёшки наудить. Но «корочку», но «корочку» хочу земли иметь — такую, как у горочки, чтобы на мир глядеть. Гора взошла и держит дух, навроде воина и лекаря. Не разбираюсь я в электрике, но свет во мне… не тот, что в комнате потух.

СПОКОЙНАЯ ВОЛНА

Я выйду к земным просторам, как к нежной мечте своей, — и рядом не щёлкнут затвором, не взмоют птицы с ветвей. Не будут мочить в сортире ни в Грозном и ни в Кремле. Пушинками станут гири, покатятся по земле. Уйдут все тёмные власти. Но с ночи останется след: повадятся к нам напасти — из прошлых прожитых лет. Я вспомню… моргну стакану. (Оставит записку жена.) Жена тараканья прильнёт к таракану: — Любимый, нам квартирка нужна! Берите, пока я добрый, берите, пока чумной… А бабы… не все они кобры, вернутся они домой. А я заночую у Бога (богат раскладушками Бог). Лежит и не спит Серёга, уставился в потолок. Джордано лежит в темнотище, опять на костёр восходя. И Бог на него не свищет, но гонит под струи дождя. Допытываю Валентина: — Куда ты? — На новый срок. Просить ещё десятину… Да услышит меня Бог! Володе несут гитару — ведь горло, как лаз, не забьёшь. И Кедрин не ждёт удара, но прошлая жизнь, как нож… И вновь открывая рану в божественном доме без сна, — толкаю звёздную раму — выпрыгиваю из окна — я выйду к земным просторам, я выйду к спокойной волне: и зверь, проходя вдоль забора — пути не отыщет ко мне.

ABOARD THE SHUTTLE

Китайским тайконавтам

Земля моя разбита. Бегут её полки на свежую палитру тоски, тоски, тоски. Земля моя раскрыта. Лежит в Дахау труп: рвут зубы у Давида — блестит Давида зуб. А в Грозном у Саида разрушена стена: стена расстреляна, убита, и вытекает глаз окна. Шероховатость не изжита. И чёрт с ней! Только б не провал. Не трещина — как у корыта: чтобы народ не лютовал. Пустой карман — всё та же яма. А в яме — серенький волчок: глаза умны. Язык как пламя: «Тебя не съем. Ты сам едок.