скачать книгу бесплатно
– Да что – спит, не видишь, что ли? – встрял Данила.
– А где он ночью был? – не переставал донимать Никанор.
– Кто его знает. Проснется, сам все расскажет. Не переживай.
В это время Шпильковский вдруг открыл глаза.
– Капитонов, – обратился он к Никанору, – ты можешь так не греметь? Дай поспать.
Военфельдшер засунул ладонь под подушку, почувствовал, что сверток на месте, перевернулся на бок. Но сон уже не шел, он сел на кровати, протер глаза.
* * *
Эти четверо хоть и попали в плен в разное время и из разных частей, решили в лагере держаться вместе. Правда, вначале сдружились только двое – краснофлотец Бронислав Вернидуб и Альберт Шпильковский. Помог случай. Военфельдшер еще в пересылочном лагере под Выборгом прочистил на ноге моряка гноящуюся рану, чем фактически спас тому жизнь, ну в лучшем случае его ногу – иначе могла вот-вот начаться гангрена. А затем случился неудачный побег, что еще больше сблизило здоровяка с буйным нравом и интеллигентного, худощавого тихоню – военврача.
Вернидуб в недавнем прошлом был капитаном тральщика. В одну из ночей во время шторма его корабль отогнало к финским берегам и бросило на скалы. Бронислав успел добраться до берега, пока тральщик не поглотила холодная вода – благо суша была совсем рядом. Однако, к глубокому сожалению Вернидуба, это была чужая суша – поэтому красный капитан не миновал плена. Еще он очень сожалел, что потерял свою капитанскую фуражку, пришлось подобрать чью-то бескозырку…
Старший военфельдшер Шпильковский попал в плен во время первого штурма линии Маннергейма. Из финского дзота беспрерывно строчил пулемет, трем красноармейцам дали приказ уничтожить вражескую огневую точку. Бойцы еще не успели доползти на расстояние броска и швырнуть гранаты, как их прошили очереди из хорошо замаскированного второго дзота, который ни бойцы, ни разведчики до этого момента не замечали. Два финских дзота были расположены таким образом, что из них можно было вести перекрестный огонь, тем самым защищая друг друга. Один красноармеец выжил и смог ползти к своим, но перед самыми передовыми позициями силы оставили его. Старший военфельдшер Альберт Шпильковский заметил раненого и вызвался помочь ему. Медик дополз до него и уже осматривал раны. Он разорвал на груди солдата гимнастерку, когда началась контратака финнов. Советского фельдшера не застрелили только из-за уважения к его профессии. Раненого красноармейца он спасти так и не смог, а вот нескольким финнам, повинуясь клятве Гиппократа, уже после боя, помог. Тщательно обработал раны одному, у второго вытащил пулю из предплечья. Правда, Шпильковский не любил вспоминать этот эпизод своей биографии. Один пленный красноармеец, явно из комиссаров, заметил, как военврач заботился о финских раненых, и выкрикнул:
– Врагов спасаешь, сволочь!
Этого пленного уволокли в кусты, затем раздались выстрелы, Шпильковский это не совсем ясно помнил, вернее, он совсем не хотел это помнить. Да, и кроме того, помогая финским солдатам, он в первую очередь спасал свою жизнь. Когда его вели под дулом автомата, он затылком чувствовал холодное дыхание смерти. Тогда ему было очень страшно. Он видел много чужих смертей, спокойно мог заходить в секционный зал морга – ведь он же врач, и причем неплохой, некогда он даже преподавал анатомию в университете… Но когда идешь под прицелом автомата и представляешь, что сейчас в любой момент в твое тело войдет пуля, становится невыносимо жутко. Финские раненые, сами того не подозревая, психологически помогли Шпильковскому – его руки привычно делали свое дело, и эта работа всецело поглотила его. Затем Альберта Валерьяновича этапировали в глубь Финляндии и переправили на Аландские острова.
Позже к этой странной двойке – крепкому и задиристому капитану тральщика Брониславу Вернидубу и мягкому, интеллигентному, но физически слабому фельдшеру – присоединился старший лейтенант Никанор Капитонов. Он командовал взводом саперов. Их группа по заданию отправилась на разминирование минного поля. Так называемые «кукушки» – снайперы на деревьях – поджидали тех, кто отважится сделать проход войскам среди мин и заграждений, и основательно «проредили» взвод Капитонова. А оставшихся финские солдаты в белых маскхалатах, на лыжах, окружили.
– Хотел сам на мины броситься, – рассказывал Капитонов, – сами взорвемся и белофиннов на воздух пустим. Ведь сапер тоже летает… Один раз в своей жизни, – грубо шутил он. – Вообще-то саперов финны уважают. Ведь после войны кто будет разминировать все их леса? Конечно же, саперы. Так что мы можем им еще очень пригодиться. И своим я пригожусь. Саперы – это стальные нервы и холодная голова. Я по такому принципу и ребят себе подбирал. Они в мине, учебной, конечно же, ковыряются, а я им на ухо – «бабах»! Вот если руки не дернулись – молодец, годится. А что, всякое ведь может быть. Кто-то рядом ошибется – полетать соберется, так что же? Если дрогнешь, тоже взлетишь.
Никанор был прямолинеен, честен и вынослив.
Четвертым к этой компании присоединился младший лейтенант Данила Кривошапкин. Он был заместителем командира в разведгруппе. Сам старался попасть именно в войсковую разведку, чтобы воевать было интересно. Он не любил рутину – рыть, копать, тягать, таскать, а разведчик – это совсем другое дело. Надо уметь взять «языка», надо хорошо ориентироваться на местности. Кривошапкин был молод, горяч и нагловат. Как-то по секрету признался Альберту Валерьяновичу, что знает финский язык, потому что его папа – в прошлом судовой механик из Гельсингфорса, теперешнего Хельсинки. Поэтому именно в разведку и была ему прямая дорожка. Вот только карты, которые выдали разведгруппе, были составлены некорректно и не соответствовали действительности. И разведчики просто заблудились в лесу среди топей и болот. Их захватили в плен финские егеря.
Конечно, под внешней дружбой таких разных людей: интеллигентного фельдшера Альберта Шпильковского, резкого и ненавидящего классовых врагов моряка Бронислава Вернидуба, неотесанного солдафона Никанора Капитонова и заносчивого, грубоватого разведчика Данилы Кривошапкина – должно было быть что-то общее. И это общее у них было. Их цель – побег. Этих четверых мужчин невероятно тянуло домой. Их тяготило чувство несвободы, словно постоянно носишь тяжелый, сковывающий движения костюм, который не позволяет тебе шагнуть туда, куда ты хочешь, не дает вздохнуть полной грудью. По глазам, по обрывкам фраз, по какой-то злости и раздражительности в поведении они поняли, что у них на душе и в голове одно и то же желание – бежать.
В лагере все четверо находились около месяца, плюс-минус пару недель. Но эти дни тянулись для них невыносимо долго. Военфельдшеру снилась его клиника, улыбчивые медсестры. Альберт Валерьянович изучал кишечные заболевания, и ему было просто невыносимо оттого, что он попусту теряет время, а мог бы продолжать научные исследования. Когда Шпильковского призвали в действующие войска, он думал, что это ненадолго – Финляндия капитулирует за неделю, максимум за две. 1939 год ему, впрочем, как и всем советским людям, казался годом великих побед Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ведь уже были разбиты японские части на реке Халкин-Гол, совершен марш-бросок до Бреста и воссоединены Украина и Беларусь, контингент войск СССР вошел в Литву, Латвию, Эстонию. Советский Союз заключил пакт о ненападении с фашистской Германией на целых десять лет, с автоматическим продлением на следующие пять, поэтому возможное начало большой войны откладывалось на неопределенный срок. И Финляндия оставалась один на один с огромным Советским Союзом. Что может сделать страна с 3,5 миллиона жителей против государства с численностью населения в 170 миллионов человек. Конечно же, долго продержаться финны не могли. Но война все же затягивалась, а желание совершить побег из лагеря у Шпильковского с каждым днем только усиливалось.
Но больше всех хотел бежать Бронислав Вернидуб. Под подкладкой бушлата он сохранил воззвание, которое раздавали политруки:
«Мы сражаемся за землю наших предков, за правительство рабочих и крестьян и за Сталина. Мы помогаем финскому национальному правительству добиться свободы и независимости. Солдаты, офицеры и служащие Красной Армии, ни при каких обстоятельствах не сдавайтесь в плен! Вперед, во имя Ленина и Сталина!»
– Вот видите, – говорил он. – Написано – ни при каких обстоятельствах не сдавайтесь в плен! Но мы же и не сдавались! Нас всех четверых, насколько мне известно, захватили в плен силой. И это совершенно меняет дело! Если мы не сбежим, то тогда выходит, что мы добровольно сдались. Нам необходимо доказать своим, что мы ни при каких обстоятельствах не желали находиться в плену. И не желаем сейчас. Мы просто вынуждены бежать! Мы еще повоюем против врагов!
С этими аргументами соглашался старший лейтенант Никанор Капитонов. Не попадать в плен – приказ самого товарища Сталина! И поэтому приказ надо выполнять при любых обстоятельствах.
Младший лейтенант Данила Кривошапкин чувствовал, что засиделся на одном месте. Его действенная натура требовала перемен. И еще парня увлекала сама романтика побега.
– Мы перехитрим всех этих чухонцев.
Четверка начала форсированно готовиться к побегу, делать запасы продуктов, спичек, курева. Выменивали теплые вещи на еду. Особенно отличились в этом деле Никанор Капитонов и Бронислав Вернидуб, они записывались на работу к «хозяевам», зарабатывали еду или вязаные вещи, а попутно осматривались на местности. Пару раз к «хозяевам» сходил и Данила Кривошапкин, но работать в коровнике ему не понравилось.
Главное, что после всех этих походов заговорщики уже неплохо знали местность.
Конечно же, военфельдшер Шпильковский был слабым звеном в их компании, но, как ни крути, доктор в рисковом предприятии был просто необходим.
4
От «буржуйки» из-за жара угля в темноте барака расходилось тусклое темно-красное сияние. Железная печка тихо гудела, чем навевала на узников сон. Дремал староста барака – лысоватый мужчина с густыми усами и бровями – Пантелей Пудовкин. Он недавно подложил новую порцию топлива и, хорошенько согревшись, посапывал. Со всех концов барака доносился храп. Вокруг «буржуйки» висели вещи военнопленных – шинели, рубахи, штаны, носки, разнообразная обувь стояла возле раскаленных камней, разложенных вокруг печки. Все эти вещи испускали несравнимый ни с чем запах – дух закрытого помещения, в котором постоянно находится большое количество мужчин. Раз в две недели по десять человек военнопленных выводили в баню, которую устраивали в тюрьме, расположенной в пристройке старинного замка, поэтому личную гигиену обитателей лагеря едва ли можно было считать хотя бы сносной.
Стояла глубокая январская ночь. За стенами барака завывал северный ветер, пришедший с моря. Людской храп, песни горящего угля, стон «буржуйки» и шум ветра заглушали от любопытного уха перешептывания нескольких человек, которым в это время совершенно не спалось.
– Охранники в такую погоду носа не высовывают из будки. Даже выстрелить поленятся – холод собачий, – говорил Бронислав. – Я по ночам не раз подходил к щели (так он называл узкое окно) и следил. Несут вахту безобразно. Я бы их под расстрел за такую службу…
– Тихо, – сморщился Кривошапкин. – Ты что, комиссар? Словами бросаешься, не думая…
– Я не комиссар, но в партию собирался вступать…
– Вы бы про коммунизм здесь не сильно распространялись, – посоветовал Альберт Валерьянович, – а то в одиночку запрут, как Стайнкукера.
– Эта сволочь вчера написала в своей стенгазете об окружении нашей дивизии, – пробурчал Капитонов и по памяти процитировал: «Майор Матти Аарнио взял в котел восемнадцатую стрелковую дивизию в Южном и Северном Леметти».
– Какой-то майор – целую дивизию! Брехня, – заявил Данила.
– Может, и брехня. Но всякое может быть, – задумался Капитонов.
– Заткнитесь, прошу по-хорошему, – грозно прошептал Бронислав, – уйдем, тогда и будем рассуждать…
– Я думаю, что охранники здесь такие беспечные, потому что чувствуют, что бежать-то нам некуда. Остров маленький. Наутро всегда можно организовать облаву. И местные с радостью помогут, – Шпильковский вернул разговор к предыдущей теме.
– Правильно мыслишь, Альберт Валерьянович, – проговорил краснофлотец, – поэтому нам, главное, незаметно добраться до причала. Там стоят рыбацкие мотоботы. Нам надо угнать один и уйти в море.
– Ну, ты умный, – сказал Кривошапкин, – море зимой замерзает.
– Ты, сухопутная крыса, если не знаешь, не встревай. В бухту регулярно приходит почтовое судно с земли, для него и для рыбаков, чтобы лов и снабжение рыбой войск не прекращались, лед специально колют. Курсирует ледокол, я это от местных узнал.
– И как ты это узнал? На каком языке? – язвительно поинтересовался Данила.
– На морском. Ты его все равно не знаешь.
– Нам бы продуктов побольше, – проговорил Капитонов, – из хлеба, что вы, Валерьяныч, получили за удаленный аппендикс, я сделал сухари, сало закопал в снегу, возле стены барака, подальше от сетки, за которой водят собак. В бараке держать не хотел. Еще есть мороженое мясо, мороженая картошка, молотая перловка. Я прикинул, нам хватит дня на четыре, а если экономить, то больше недели протянем.
– А я настрелял папирос – уже тридцать пять штук, – похвалился Кривошапкин.
– Ты это, Данила, не сильно показывай, что собираешь курево, ведь сразу же понятно, если не выкуриваешь сразу, то для чего-то припасаешь.
– Насчет курева – молодец, – похвалил Кривошапкина Бронислав Вернидуб, – главная проблема – это как нам добраться до порта незамеченными. И не забывайте о пресной воде.
– А что, снега и льда мало? – спросил Капитонов.
– Если на мотоботе, который мы стырим, вдруг не окажется запасов воды, то мы «засохнем».
– А лед? – не унимался Данила. – Льдину разобьем и куски на борт затащим.
– Мы же пойдем дальше в открытое море, – объяснял Бронислав.
– Да ладно, наберем снега, – проговорил Никанор.
– А куда? – прищурился красный капитан.
– Ну, закинем за борт лодки, – предположил сапер.
– И будем потом с палубы хлебать? – съязвил Бронислав. – В общем, у меня есть резиновая грелка и резиновое ведро литров на пятнадцать. А чтобы выбраться незамеченными, нам надо добыть финскую форму, желательно теплую. Ну, и еще, конечно, взрывчатку.
– Это для чего? – удивился военфельдшер.
– Потом объясню, – махнул красный капитан.
– Я могу по памяти нарисовать карту Аландских островов, – задумался Шпильковский. – Я видел ее в смотровом кабинете. И по памяти могу нарисовать – у карты мира и анатомической карты человека есть что-то схожее. Я раньше практиковал мнемотехнику.
– Что? – спросил Капитонов.
– Специальные приемы запоминания.
– Это как? – поинтересовался Данила.
– Очень просто. Представляешь, что гуляешь по своему родному городу. Артерия напоминает одну улицу, вена – проспект. Ну и приходишь из пункта «а» в пункт «б» и запоминаешь, что видел по дороге. Причем все происходит без особых усилий.
– Что-то я не пойму, – признался Никанор.
– Ну ладно, каждый человек должен себе придумать свою мнемотехнику. Потом расскажу, если захотите.
– Да, а сейчас нам надо бы пораскинуть мозгами, где найти форму.
– Где, где? В хозблоке, конечно, – сказал Никанор. – В прачечной. Этот хмырь Хомутарь командует такими же хмырями, что за еду и папиросы стирают форму охранникам.
– Вот гад! – прошипел Кривошапкин.
– Гад не гад, но таким гадом будешь и ты! – сказал Бронислав.
– Ты что, Броненосец, совсем спятил? Думаешь, я чухонцам буду форму стирать? Не дождутся!
– Ну, во-первых, это шведы, а не финны, а во-вторых, для скорейшего осуществления нашего плана форма нужна позарез. Я думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь.
– Тогда пускай Никанор и стирает форму.
– Ты, салага, будешь старшему по званию указывать! – Капитонов разозлился.
– Здесь нет никаких званий! – еще громче проговорил Данила.
– Перестаньте, – оборвал их спор Шпильковский.
В этот момент с верхнего яруса нар упало тело. Небольшого роста красноармеец тут же сел на полу, широко расставив ноги, и принялся тереть ушибленную спину.
– Фельдшер! – скрипучим голосом начал звать он, – фельдшер! У меня что-то со спиной!
Это был Силантий Хомутарь, бывший командир танка, а теперь, как и все здесь, военнопленный – «заведующий» прачечной, о котором только что говорили «заговорщики».
«Танкист» что было силы начал трясти нары Шпильковского.
– Фельдшер.
Альберт Валерьянович сделал вид, что только что проснулся.
– Что у тебя, Силантий?
– Спина, ааа, – застонал он, – больно.
Чтобы разобраться, военфельдшеру пришлось вставать.
От стонов Хомутаря проснулся староста барака. Разминая затекшие ноги, он подошел к месту падения Силантия.
– Что тут у вас такое?
– Да вот, во сне вертелся и упал, – спокойно объяснил Шпильковский.
– Я спиной грохнулся, ох, – стонал Хомутарь.
Шпильковский внимательно посмотрел на круглую физиономию командира танка, в его маленькие мышиные глазки и подумал: «Подслушивал он нас или нет? На самом деле упал случайно или все-таки пытался голову свесить, чтобы лучше слышно было?»
Но на лице Хомутаря что-либо прочитать было невозможно. Одно из двух – или он умел хорошо прятать свои мысли, или был совсем недалеким.
– Что приснилось, как финнам сообщаешь, куда будет направлен удар танковой бригады? – громко сказал кто-то из военнопленных.
В бараке ходили неприятные разговоры, что Хомутарь в свое время сдал целую танковую колонну.
Его танк шел замыкающим, и на узком участке между двумя озерцами водитель не справился с управлением тяжелой машиной, и танк «ушел» в заболоченную жижу.
Колонна ушла, а Хомутарь и танкисты едва сумели выбраться из машины. И тут им снова не повезло. Их обнаружил разведотряд финнов. Из-под наставленных автоматов деваться танкистам было некуда.
Ну, Силантий Хомутарь и выложил все, что знал… И главное, Хомутарь рассказал, что вроде бы на него никто и не давил. Так, ляпал языком… Теперь же он все это отрицал. С утра бывший танкист бежал в свою прачечную, где с ним работала еще парочка «темных» и неприглядных личностей.
– Ушиб позвоночника и копчика. Неприятно, конечно, но ничего страшного в этом нет. Хорошо еще, что не головой ударился, – сказал после беглого осмотра военфельдшер.
Хомутарь медленно встал. Ростом он оказался ниже среднего, с кривыми ногами. Силантий попытался сначала нагнуться вперед, потом – назад, проверяя, действительно ли все так неплохо, и вдруг снова сильно застонал. Теперь проснулись военнопленные на соседних нарах.
– Хватит мне тут бардак разводить, – грозно сказал Хомутарю староста, – отбой.
Громко стеная, Силантий Хомутарь полез к себе наверх. На самом деле спина у него сильно болела, и взобраться на вторую полку никак не получалось. Тогда Пантелей Пудовкин толкнул его в бок, и Хомутарь перекинулся на свой ярус.
– И вам всем спать! – сказал староста, поправив усы. – Ложитесь, Альберт Валерьянович. До подъема можно еще хорошенько выспаться.