Звезда, упавшая с неба: Буря

Шадрин Данил

Звезда, упавшая с неба: Буря

Звезда, упавшая с неба: Буря

Часть вторая. Продолжение романа «Звезда, упавшая с неба: Начало»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: БУРЯ

Небо упало не сразу. Сначала оно перестало быть небом — и это было хуже всего, потому что город ещё несколько секунд жил по старым правилам: гудели холодильники в квартирах, лаяла собака на третьем этаже, кто-то поставил машину на сигнализацию и она жалобно пищала в темноте. Мир не знал, что его уже переписали.

Максим знал только одно: Алиса не удивлена.

Она стояла у окна босиком, в том самом платье цвета морской волны, и смотрела на воронку над городом так, как смотрят на счёт, который ждали годами. Без ужаса. С усталостью.

— Ты знала, — сказал он. Это не был вопрос.

— Я надеялась, что успею, — ответила она. — Что ты научишься раньше, чем они придут. Что я успею тебя не любить.

Первая фраза была дежурной, вторая — ножом. Максим почувствовал это не сразу, а как-то позже, когда уже схватил с вешалки куртку и сунул ей в руки её же лёгкое пальто.

— Уходи, — сказал он. — Не вместе. По лестнице, вниз, к переходу. Если они берут имена — пусть у меня будет хоть одно, которое они не найдут.

Алиса не двинулась.

— Макс, — она произнесла его имя так, как произносят имя человека, которого уже хоронили в голове. — Они берут имена из списка. Ты в списке стоишь первым не потому, что рядом со мной. А потому, что ты щит. Щит не уходит с ворот.

За окном рухнул свет. Не погас — рухнул, как падает что-то тяжёлое, оставив после себя короткий гул в стёклах. Улица внизу стала другой: фонари горели, но свет не расходился по асфальту, а лежал лужами у столбов, будто его разбили на куски и не собрали.

И тогда он услышал, как в подъезде захлопнула дверь квартира номер девять, и детский голос — тонкий, ещё не испуганный, просто удивлённый — спросил:

— Мама, почему звёзды падают вниз?

Максим сделал то, чего от него ждали все десять недель его новой жизни: не придумал план, а побежал к двери.

Глава 1: Первый час

Лестница была пахучей — старый бетон, пыль, чья-то жареная картошка из двадцать четвёртой квартиры, всё это разом нахлынуло и стало почему-то невыносимо родным. Максим бежал вниз, держась за перила, и думал не о демонах и не о воронке, а о том, что за десять недель он ни разу не вызвал мастера починить скрипучую ступеньку на седьмом этаже. Странная привязанность к мелочи, которую он не успел починить.

На четвёртом этаже он наткнулся на людей.

Соседей, человек восемь, они стояли на площадке, прижимаясь к стене, и не решались идти ни вверх, ни вниз. В темноте между этажами горел один фонарь, и этого хватало, чтобы разглядеть лица. Женщина с младенцем на руках. Мужчина в пижаме, с телефоном, который он всё ещё держал перед собой, как будто экран мог осветить больше, чем давал. Девочка лет двенадцати, та самая, с тонким голосом, — сидела на корточках у батареи и смотрела не на людей, а в окно лестничной клетки, где падали вниз звёзды.

— Там, — сказал мужчина в пижаме, и голос у него сел. — Там внизу кто-то.

Максим посмотрел.

В лестничном окне, в просвете между домами, по двору шли тени. Не бежали, не летели — шли размеренно, как идут патрули. Их было много, и у каждой впереди была не голова, а что-то вроде воронки поменьше, затягивающей свет. Ни одна не подняла взгляда на окна. Они не искали. Они обходили.

— Не дышите, — прошептала женщина с младенцем, и это было единственное разумное, что кто-то сказал.

Младенчик, разумеется, начал плакать.

Крик был короткий и страшный в этой тишине. Все увидели одно и то же: три тени в дворе остановились и повернули «головы» к дому. Не вверх — к звуку.

Максим почувствовал, как что-то в нём открылось. Не щёлкнуло, не вспыхнуло — открылось, как открывают дверь, когда не знают, кто за ней. Из груди по рёбрам пошло тепло, и это тепло было настолько живым, что он невольно согнулся.

Тени во дворе рванули к подъезду.

А потом прошли сквозь него.

Вот так — сквозь стену, сквозь лестницу, сквозь них, как проходят сквозь холодный воздух. Женщина вскрикнула и прижала ребёнка к себе так, будто могла закрыть его целиком. Мужчина в пижаме выронил телефон. Девочка у батареи не вскрикнула — она только втянула голову в плечи.

Никто не умер.

Максим стоял, расставив руки, и чувствовал, как где-то внутри него гаснет что-то маленькое и тёплое. Он не знал, что именно погасло. Он понял это только через минуту, когда попытался вспомнить, как зовут его мать, — и не вспомнил. Не «забыл на секунду», а обнаружил пустое место, аккуратно вырезанное, как вырезанное слово из письма.

— Всё, — сказал он, и голос его был чужим. — Всё, они ушли.

Тени ушли во двор и стали расходиться дальше, к соседним домам, к своей работе — обходить, забирать, отмечать.

Женщина с ребёнком сползла по стене и заплакала. Мужчина в пижаме поднял телефон, посмотрел на погасший экран и сказал то, что все думали:

— Связи нет. Совсем.

Девочка у батареи подняла голову и посмотрела на Максима. В её глазах не было ни благодарности, ни страха — только внимательное, неприятно взрослое любопытство.

— Ты их закрыл, — сказала она. — А они теперь знают, где ты.

Её звали Нина. Он узнает это позже, а пока просто кивнул, потому что спорить было нечем, и спросил, есть ли у кого-то в подъезде вода, чайник и хотя бы одна свечка.

Из всех слов, которые остались ему на эту ночь, «чайник» было самым человеческим.

Глава 2: Щит не умеет бить

Вернулись на девятый этаж — потому что девятый был выше двора и ниже крыши, а крышу, как объяснила Алиса, они начнут проверять первой. Квартира Максима показалась ему чужой: те же журналы на полу, тот же диван, на котором он месяц назад принёс с балкона тело девушки, весившей, как пальто.

Алиса поставила чайник. Это было так не к месту и так нужно, что он сел на край дивана и посмотрел, как она наливает воду, и почувствовал к ней благодарность, смешанную с тем самым ножом.

— Объясни, — сказал он. — Всё. По порядку. И не ври, у меня теперь нет памяти, чтобы проверять тебя на нестыковки.

Она поставила перед ним кружку и села напротив, забрав ноги на кресло, как делала, когда хотела быть меньше, чем была.

— Врата между мирами не закрываются сами, — начала она. — Их закрывают. Каждый раз, когда мир начинает прорастать в другой, кто-то должен встать в проём и сказать: сюда. Дальше — нет. Это называется обряд. Тот, кто встаёт, платит памятью. Не годами, нет — деталями. Вкусом чая. Лицом сестры. Именем того, кого любишь. Так накопилось много обрядов и мало того, кто их помнит.

— Свод, — сказал Максим.

— Звёздный Свод, — кивнула она. — Мы — те, кто помнит. Не имена, не даты. Мы помним, как закрывать. Я Дитя Свода, последнее, у которого ещё осталось достаточно, чтобы отдать.

Пар от кручки поднимался и таял. Максим пил чай и ловил себя на том, что не может вспомнить, любит ли он этот чай — раньше любил, он точно помнил, что раньше любил, а теперь не знал, нравится ли ему это сейчас.

— А я? — спросил он.

— Ты щит, — сказала она и посмотрела в окно, чтобы не видеть его лица. — Ты не можешь закрыть врата. Ты не можешь ударить. Ты можешь только встать между и не пустить. Когда ты открылся на лестнице, ты не ударил их — ты стал стеной, через которую нельзя. Они прошли сквозь подъезд, потому что ты держал только это. Только здесь.

— И я заплатил.

— Ты платишь всегда, Макс. Просто раньше ты не замечал, чем.

Он вспомнил пустое место вместо имени матери и почувствовал, как по спине прошёл холод, не имеющий отношения к ночи.

— Сколько у меня осталось?

Алиса молчала так долго, что чай остыл.

— Столько, сколько нужно на один большой щит, — сказала она наконец. — Или на много маленьких. Выбирать тебе. Но знай: они берут имена. У Рейдеров есть список, и в нём те, кто мешает. Твоё имя вверху. Моё — под твоим.

— Рейдеры?

— Те, кто собирает. — Она кивнула на окно, во двор, где уже расходились тени. — Демоны Эфира не приходят сами. Их приводят. Тот, кто ведёт список, называется префект. Сегодня он здесь. Я чувствую, как метка тянет вниз.

На лбу у неё, под чёлкой, тускло блеснуло. Максим видел эту метку впервые в жизни — тогда, на балконе, она была почти чёрной и пульсировала. Теперь она стала светлой и тянула, как тяжёлый заклёпка.

— Значит, — он поставил кружку, — если он ведёт список, список можно изменить.

— Нельзя.

— Алиса. — Он посмотрел на неё впервые за вечер, а не сквозь неё. — Я инженер. Я десять лет чинил то, что по инструкции не чинится. Объясни мне список так, будто я смогу его сломать.

Она улыбнулась — коротко, криво, как улыбались в её мире, наверное, до всего этого.

— Имя — это не слово, Макс. Имя — это то, сколько тебя помнят. Убери, кто помнит, — и имя из списка выпадет.

В квартире на двадцать четвёртой этажом ниже заплакал ребёнок, и этот звук был таким обычным, что оба вздрогнули.

— Тогда, — сказал Максим, — будем помнить друг друга.

Глава 3: Имена

Утро не наступило. Это заметили все, кто дожил до девяти часов: небо над городом оставалось тёмным, а воронка висела ровно над центром, не двигаясь, и не становилось ни светлее, ни темнее. Время шло по часам, которых больше никто не слышал.

Максим вышел в подъезд и насчитал на стенах семь имён.

Не надписей — именно имён, выцарапанных там, где до него никто не трогал краску: на почтовом ящике, на перилах, на лифтовой шахте, на плитке у мусоропровода. Семь имён, и ни одно он не знал. Под каждым была дата. Все даты — сегодняшние.

— Это не они, — сказала Алиса, стоя за его спиной. — Это те, кого забрали. Их имена оседают здесь, как пыль.

— Что значит «забрали»?

— Те, кого нашли в списке, исчезают. Не умирают. — Она помедлила. — Уходят туда, откуда их помнят хуже. Их тела остаются на неделю, потом становятся чужими, потом их никто не видит.

На девятом этаже они нашли мужчину в пижаме. Он сидел на своей лестничной площадке, обняв колени, и звали его, как выяснилось, Тимур, и он был фельдшер, и он не мог вспомнить ни одной фамилии.

— Я помню, что работаю, — сказал он, и голос у него был спокойный, что пугало больше слёз. — Я помню, что у меня сумка с красным крестом. А чья сумка — не знаю. Я вчера двоим помогал. Обоих не помню. Они, наверное, тоже не помнят меня. Вот и всё, ребята. Мы теперь те, кто не помнит.