Журнал «Логос» №1/2026

…все решают по поводу одного, и во всяком случае против одного[53].

Позднее Джон Стюарт Милль, прошедший долгий путь освобождения от идей утилитаризма, воспроизводит в своем эссе «О свободе» эту же позицию Канта, придав ей характер не вопроса о правлении, а вопроса о власти самой сферы общественного мнения, способной устанавливать «диктатуру» над мнением индивидов.

Принципиальная особенность теории транспарентности Бентама заключается в том, что она является отрефлексированной теорией недоверия:

Возражают против режима публичности: не представляет ли она собой систему недоверия (distrust)? Так и есть; и любой хороший политический институт стоит на этом фундаменте. Кому же нам еще не доверять, как не тем, кто облечен огромной властью, испытывая при этом огромное искушение злоупотребить ею? Подумайте о предмете их обязанностей: это не их собственные дела, а дела других людей, дела, которые им сравнительно безразличны, очень трудные и очень сложные. Одна только праздность привела бы к пренебрежению этими делами, которые требуют кропотливых усилий. Обратите внимание на их собственные интересы: часто вы обнаружите, что они противоположны тем интересам, которые были им доверены. Они также располагают всеми средствами, чтобы обслуживать самих себя за счет общества, без всякой возможности быть осужденными за это. Что же остается для того, чтобы противостоять всем этим опасным мотивам? Что привлечет [их] интерес к превосходящей их силе? В чем может состоять такой интерес, как не в уважении к общественному мнению – боязни его осуждения и желания славы? – Одним словом, все то, что связано с публичностью. Действие этого великого инструмента распространяется на все: на законодательство, администрацию, судебную власть. Без публичности никакое благо не является постоянным (permanent); под покровительством публичности никакое зло не может продолжаться[54].

Таким образом, недоверие и политика публичной транспарентности являются взаимосвязанными и предполагают друг друга. Если в обществе существует доверие – к лицам или институтам, то нет необходимости в публичном контроле. Понятие «доверие» является семантически сложным – особенно в современном комплексном социальном контексте. В русском языке оно нагружено моральными характеристиками: доверие – это «уверенность в чьей-нибудь добросовестности, искренности, в правильности чего-нибудь» (словарь Ожегова); «убежденность в чьей-нибудь честности, порядочности; вера в искренность и добросовестность кого-нибудь» (словарь Ушакова). Английское слово trust имеет более широкий словарный спектр значений – помимо моральной уверенности в чьей-либо правильности, оно включает в себя также момент надежды на то, что случится в будущем: dependence on something future or contingent (Merriam-Webster Dictionary). Доверять в этом смысле можно не только людям (которым мы можем продолжать доверять, даже если их действия кажутся нам непонятными, неожиданными и непредсказуемыми), но также – что весьма важно в современных социальных и технологических контекстах – институтам или абстрактным сущностям, таким как расписание или определенный бренд техники: мы ему доверяем, потому что эта техника «не подведет», то есть будет вести себя согласно заявленным характеристикам. Транспарентность не решает для нас проблему доверия с точки зрения того, что мы сможем убедиться в моральности субъекта и правильности его мотивов. Согласно Бентаму,

…ни один мотив не является плохим сам по себе, но каждый вид мотива в зависимости от обстоятельств может вести к хорошим или плохим действиям.

Любой мотив в конечном счете определяется стремлением человека к счастью, к увеличению удовольствия и уменьшению страдания. Поэтому анализ мотивов, которые к тому же «скрыты в груди человека», Бентам называет «ошибкой недоверия» (the fallacy of distrust)[55]: значение имеют не мотивы, а результаты. Транспарентность позволяет нам достичь указанного Бентамом «постоянства» некоторого «блага» – института, политики и т. д., – действующего в соответствии с главным принципом утилитаризма. Публичность дает нам возможность точно идентифицировать любую ошибку или, напротив, заслугу должностного лица, реагируя на это санкцией или поощрением:

Основная особенность этого плана состоит в том, чтобы в максимально возможном масштабе (с учетом требуемых расходов) и с максимально возможной степенью ясности, правильности и полноты раскрыть характер оказываемых услуг, установить имя лица, которым была оказана услуга, и обстоятельства, которые определяют степень его похвальности[56].

Транспарентность, в основе которой лежит системное отсутствие доверия к властной элите, позволяет, таким образом, рационально и эффективно локализовать проблемы, возникающие при функционировании государственного аппарата, и в конечном счете справляться с контингентностью нашей социальной и политической среды существования. Тем самым мы теперь можем взглянуть на теорию Бентама в более широком историческом контексте, что также позволит понять ее повторное изобретение и актуализацию в новейший период. Жебка справедливо считает, что сама идея тотальной транспарентности, из которой исходит Бентам, является ответом на определенную социально-историческую ситуацию своего времени[57]. В целом ее можно охарактеризовать как ситуацию неопределенности и непредсказуемости, остро переживаемой в рамках перехода от традиционного общества к обществу модерна. Одним из моментов этого процесса является, согласно Арнольду Гелену, как раз утрата доверия:

…вместе с разложением традиционного общества появляется индивид со свободой решений, но за это он платит тем, что у него уже нет прочного фундамента: недоверие, подозрение, страх становятся частью аффективной атмосферы, поскольку индивид не знает, чего ему ждать от других[58].

Мир перестал быть предсказуемым, он усложнился и пришел в движение. Наблюдая этот процесс, с разной скоростью разворачивающийся в разных странах, немецкий философ Генриг Штеффенс пишет в 1809 году:

Все вдруг охватило брожение и не позволяет нам нащупать ни одну твердую точку зрения. Все элементы жизни потрясены, государства, к которым мы принадлежим, поколеблены, формы жизни, которые казались несокрушимыми, неожиданно стали исчезать, верная преданность королю и отчизне впадает в нерешительность, самое планомерное жизненное благоразумие в следующий момент не доверяет самому себе[59].

Бентам отвечает на это не только своей теорией транспарентности и трибунала общественного мнения. Частью этих изменений – как мы знаем благодаря исследованиям Рейнхарда Козеллека и «Словарю основных исторических понятий», в основу которого была положена теория этих изменений, – стал также масштабный семантический сдвиг, выразившийся как в появлении новых смыслов у старых понятий (как это имеет место также в случае понятия «публичный»), так и возникновении множества новых понятий. Неудивительно, что программа Бентама в ее наиболее фундаментальной части включает также требование семантической точности выражений, развиваемое в форме проекта критики языка[60]. Еще одним способом «редукции контингентности», если воспользоваться термином Никласа Лумана[61], для Бентама является не только прозрачность, но и простота публичной коммуникации:

Во всех подобных рассуждениях, связанных с законодательством или дебатами, мои усилия должны быть неизменно направлены на придание им максимальной степени прозрачности (transparency) и, следовательно, простоты (simplicity) – насколько это возможно. В каждом случае одной из целей моих усилий будет сохранение чистоты моих собственных рассуждений и, насколько это зависит от меня, рассуждений других людей, которые должны быть свободны от заблуждения, в какой бы форме оно ни выступало[62].

Бентам, таким образом, предлагает многоуровневую систему контроля, простирающуюся от плана языковой семантики до транспарентной сферы публичности, позволяющей осуществлять всеобъемлющий рациональный контроль над государственной властью. Публичная сфера имеет сложное устройство, отдельные элементы которого выполняют вполне определенные роли (например, пресса и главные редакторы газет). В отличие от формальной «транспарентности», понимаемой как простое открытие и обеспечение доступа к информации, она структурирована в целях обеспечения функции рациональной рефлексии, контроля и реализации мер санкционного и поощрительного характера. В итоге, резюмирует Жебка,

…для индивидов формируется среда, в которой они могут выстраивать наиболее надежные практические ожидания (Erwartungshaltungen), которые, в свою очередь, представляют собой основное условие для мирной организации политической и экономической жизни[63].

Согласно общему тезису процитированного автора,

…транспарентность (Transparenz) представляет собой исторически специфическое понимание публичности (Öffentlichkeit), к которому обращаются, прежде всего, в тех ситуациях, где возникает высокая степень неопределенности, которая воспринимается акторами как угрожающая. Транспарентность представляет собой попытку генерирования надежности и безопасности, используя сферу публичности для формализации и регулирования поведения[64].

Если мы рассматриваем теорию Бентама в этой фундаментальной перспективе, то можно предположить, что подобные проекты по формированию транспарентной сферы публичной информации будут возникать в аналогичных случаях нарастания неопределенности и непредвиденных изменений. Действительно, повторное изобретение и широкое развитие политики и практики транспарентности происходит в западных странах, начиная с конца 1970-х годов. Причины этого поворота многообразны, и различные теории расставляют здесь собственные акценты: экономический кризис, переход от индустриального общества к постиндустриальному, рост новых социальных движений, «структурная трансформация», переход к обществу «позднего модерна», отказ от кейнсианской экономической политики и переход к политике неолиберализма и т. д. Однако каким бы образом ни определялось содержание и причины этого поворота, именно в это время происходит повторное открытие политики транспарентности Бентама. Это осуществляется в форме подъема теорий рационального экономического и общественного выбора (public choice theory). Конститутивным для них в той или иной форме является представление о том, что для рационального выбора необходима информация, а также критика непрозрачности/неэффективности государственных институтов. Ответом на эти проблемы во всех случаях становится «информационная прозрачность», которая является единственным средством обеспечения рациональных социальных действий и социальных решений:

В результате этой линии аргументации в 1980-е годы главным образом в рамках New Public Management был разработан целый арсенал предложений по институциональным реформам и методам аудита (monitoring, benchmarking, обеспечение качества), с помощью которых общественная прозрачность могла бы быть институционализирована. Эта стратегия обещала, что транспарентность сведет к минимуму неопределенности и риски, одновременно максимизируя легитимность и эффективность[65].

В отношении этой модели может быть высказано множество аргументов, которые хорошо известны, например, в виде критики теории рационального выбора, в которой оживают классические аргументы, направленные против унитарного рационализма эпохи Просвещения. Важнее, однако, обратить внимание на непреднамеренные последствия распространения этой политики, на которые указывает Винсент Август. Их можно свести к трем основным пунктам:

1. Политика, направленная на повышение прозрачности работы организаций и увеличение их эффективности, ведет к их бюрократизации и усложнению: помимо выполнения своей прямой профессиональной деятельности, организации должны документировать, структурировать и публиковать информацию о ней, что требует дополнительных ресурсов и времени.

2. Обратной стороной прозрачности является ее непрозрачность: чем больше информации, тем сложнее отыскать нужную без дополнительных компетенций.

3. Контроль над деятельностью организаций выполняет не общество, которое не может компетентно работать с этой информацией, а специализированные неправительственные организации, численность которых растет одновременно с ростом публичной информации: происходит «ngo'низация сферы публичности»[66]. Транспарентность стимулирует не партиципацию граждан в процессах управления, а порождает новые экспертные группы, которые скорее исключают их из этого процесса. Однако в отличие от правительства система этих групп не находится под контролем демократического отбора в рамках политического процесса.

Идея публичности обсуждений основывается на предпосылке, что принимаемые решения корректируются рациональной сферой публичности, которая олицетворяет интерес общего блага, а также создает условия для рационального процесса обсуждений. Но открытость обсуждения может способствовать неверным решениям, если оно находится под влиянием лишь отдельных заинтересованных групп (представляющих, по Канту, «приватный» интерес), а также препятствует – например в форме инструментальной политики, проводимой в СМИ, – рациональному процессу обсуждения.

Дело, однако, не только в возможности злоупотребления в публичном пространстве частным интересом. В современном сложноустроенном мире все большее число вопросов требует специализированного технического и технологического знания, длительных сроков подготовки и т. д. Но когда эти вопросы выносятся в публичную сферу, они становятся предметом общественных ожиданий, требующих скорейшей реализации, что, в свою очередь, побуждает политиков спешить и оказывать влияние на темы реализации этих решений. Следствием чего является множество «незрелых» проектов, достигающих лишь краткосрочных результатов. Герман Люббе следующим образом характеризует эту особенность современной ускоряющейся цивилизации:

…модерновые сферы публичности, политическая публичность, равно как и специализированная публичность потенциальных потребителей и прочих клиентур, в цивилизациях с весьма усложнившимися инфраструктурами подвержены – в силу незнания специальных предметов – нереалистическим ожиданиям, и потенциал одобрения или запроса, который заключен в таких ожиданиях, действует как сила, подстрекающая к их удовлетворению, ускоренному как в техническом, так и в организационном смысле. Можно выразить это и так: в динамических и в то же время медийно-интегрированных цивилизациях растет вероятность столкнуться с незрелым[67].

Транспарентность политики заставляет ее агентов быть осторожными и корректными, что ведет к развитию конформизма, бюрократизации и рутинизации политики, которая перестает быть способной к творческим начинаниям. С точки зрения теоретиков республиканизма (например, Ханны Арендт), это ведет к тому, что люди утрачивают интерес к политическим вопросам, а само общество деполитизируется:

Поэтому республиканский подход к творческой деятельности выступает – в противоположность идее транспарентной публичности – за плюрализм публичных сфер и считает контингентность человеческих дел и начинаний не опасностью, а источником дополнительных возможностей[68].

Трансформативный потенциал публичной сферы проявляется, как мы можем предположить, также в ее эзотеризации. Этот эффект можно наблюдать в современной сфере российского законодательства: исследователи отмечают его необычайную семантическую сложность[69]. Для Бентама транспарентность представлялась также связанной с «простотой» как необходимым условием понимания и выработки рационального отношения. Фактически же требование публичности, выполнение которого является необходимым в случае легального законодательства, может вести ровно к противоположному результату: возрастанию сложности и эзотеричности, делающих это законодательство недоступным для понимания и тем более заинтересованного отношения со стороны широких слоев «публики».

Возвращаясь к цифровой камере как технологической парадигме классической государственно-правовой теории модерна, следует отметить, что она действительно в значительной степени решает ряд ключевых проблем, сформулированных Кантом и Бентамом в области права и правления. Несмотря на кардинальные расхождения в области этики, и тот и другой настаивают на принципах публичности и транспарентности в системе государственного управления, а также минимизации влияния человеческого фактора на принятие и осуществление решений властных и правовых органов. Технологический прогресс в использовании камер и цифровых технологий уже достаточно близко подвел нас к реализации рационалистических идеалов эпохи Просвещения, поэтому мы все быстрее приближаемся к XVIII веку (что бы там ни казалось проповедникам пост-, мета- или прочих эпитетов модерна).

Библиография

Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства / Пер. с англ. Б. Г. Капустина. М.: РОССПЭН, 1998.

Винокуров А., Веретенникова К. Если понят, то не так: Российские законы слишком сложны даже для их авторов // Коммерсант. 05.04.2021. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4760378.

Кант И. Метафизика нравов // Соч.: В 8 т. / Общ. ред. и вступ. ст. А. В. Гулыги. М.: Чоро, 1994.

Кёниг Г. Конец индивидуума / Пер. с фр. И. В. Кушнаревой. М.: Individuum, 2023.

Куренной В. А. Этика добродетели // Логос. 2008. № 1. С. 59–69.

Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории / Пер. с нем. И. Д. Газиева под ред. Н. А. Головина. СПб.: Наука, 2007.

Люббе Г. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоящем / Пер. с нем. под науч. ред. В. А. Куренного. М.: ИД ВШЭ, 2016.

Постников А. В., Озерова Н. А. Верный сподвижник князя Потемкина-Таврического сэр Самуэль Бентам и его деятельность в России в 1780–1791 гг. // Вопросы истории естествознания и техники. 2019. Т. 40. № 3. С. 553–568.

Руткевич А. М. Теория институтов А. Гелена // Социологическое обозрение. 2001. Т. 1. № 2. С. 3–25.

Талапина Э. В. Защита персональных данных в цифровую эпоху: российское право в европейском контексте // Труды Института государства и права РАН. 2018. Т. 13. № 5. С. 118–150.

Флюссер В. О фотографии / Пер. с нем. Г. Р. Хайдаровой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025.

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. с фр. В. Наумова под ред. И. Борисовой. М.: Ad Marginem. 1999.

Хан Б.-Ч. Прозрачное общество / Пер. с нем. О. В. Никифорова. М.: Логос, 2014.

Шамаю Г. Теория дрона / Пер. с англ. Е. Н. Блинова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020.

August V. Öffentlichkeit in der Transparenzgesellschaft: Merkmale, Ambivalenzen, Alternativen // Staat und Geheimnis. Der Kampf um die (Un-)Sichtbarkeit der Macht / J. Knobloch (Hg.). Baden-Baden: Nomos, 2019.

Bentham J. The Works: In 11 vols / J. Bowring (ed.). N.Y.: Russell & Russell, 1962.

Darley G. Factory. L.: Reaktion Books, 2003.

DeCew J. Privacy // Stanford Encyclopedia of Philosophy. URL: https://plato.stanford.edu/.

Gorwa R., Garton Ash T. Democratic Transparency in the Platform Society // Social Media and Democracy: The State of the Field, Prospects for Reform / N. Persily, J. Tucker (eds). Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2020. P. 286–312.

Gosseries A., Parr T. Publicity // Stanford Encyclopedia of Philosophy. URL: https://plato.stanford.edu/entries/publicity/.

Heller C. Post-Privacy: Prima leben ohne Privatsphäre. München: C.H. Beck, 2011.

Lang S. NGOs, Civil Society and the Public Sphere. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2013.

Pease-Watkin C. Jeremy and Samuel Bentham – The Private and the Public // Journal of Bentham Studies. 2002. Vol. 5. № 1. P. 1–27.

Rzepka V. Die Ordnung der Transparenz. Jeremy Bentham und die Genealogie einer demokratischen Norm. B.: Lit, 2013.

Schaar P. Das Ende der Privatsphäre: Der Weg in die Überwachungsgesellschaft. München: C. Bertelsmann, 2007.

Schoeman F. D. Privacy and Social Freedom. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1992.

Schofield P. Utility and Democracy: The Political Thought of Jeremy Bentham. Oxford, UK: Oxford University Press, 2006.

Sidgwick H. The Methods of Ethics. 5th ed. L.: Macmillan and Co., 1874.

Steffens H. Über die Idee der Universitäten // Die Idee der deutschen Universität. Die fünf Grundschriften aus der Zeit ihrer Neubegründung durch klassischen Idealismus und romantischen Realismus / E. Anrich (Hg.) Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1964 (1809).

Willaschek M. Recht ohne Ethik? Kant über die Gründe, das Recht nicht zu brechen // Kant im Streit der Fakultäten / G. Volker (Hg.). B.; N.Y.: Walter de Gruyter, 2005.

Digital Camera and Classical State and Legal Theory

Vitaly Kurennoy. National Research University Higher School of Economics (HSE University), Moscow, Russia, [e-mail].

Keywords: digital camera; private sphere; strict right; good government; transparency; publicity; panopticon; Immanuel Kant; Jeremy Bentham; Michel Foucault.

The article provides a brief overview of the contemporary use of digital cameras and the fundamental changes in society resulting from their deployment. Digital video surveillance has become an integral part of urban infrastructure, transforming notions of public space, privacy, and control. The article examines key risks associated with the proliferation of digital surveillance today, including potential threats to personal freedom and the emergence of a “society of total surveillance.” At the same time, it presents objections to alarmist expectations, which are explained by the neglect of existing constitutional and legal norms that regulate camera use and protect citizens' rights.

The digital camera paradigm is placed in the context of major issues in classical modern state and legal theory – those of Immanuel Kant and Jeremy Bentham – in three main aspects. First, Kant's idea of “strict right” is examined, linked to publicity as a condition for the legitimacy of state power. Second, the ideal of good government supported by both Kant and Bentham is analyzed, implying the minimization of abuses by authorities through mechanisms of openness. Third, Bentham's model of a transparent society is discussed, whose architectural embodiment is the panopticon project. It is demonstrated that Michel Foucault's interpretation of the panopticon distorts Bentham's original idea, as it ignores the democratic potential of mutual observation and public control over power. The article shows that contemporary debates on video surveillance reproduce classical tensions between freedom, security, and transparency of power.

DOI: 10.17323/0869-5377-2026-1-1-36

References

August V. Öffentlichkeit in der Transparenzgesellschaft: Merkmale, Ambivalenzen, Alternativen. Staat und Geheimnis. Der Kampf um die (Un-)Sichtbarkeit der Macht (Hg. J. Knobloch), Baden-Baden, Nomos, 2019.

Bentham J. The Works: In 11 vols (ed. J. Bowring), New York, Russell & Russell, 1962.

Bentham J. Vvedenie v osnovaniia nravstvennosti i zakonodatel'stva [An Introduction to the Principles of Morals and Legislation], Moscow, ROSSPEN, 1998.

Chamayou G. Teoriia drona [Théorie du Drone], Moscow, Ad Marginem, 2020.

Darley G. Factory, London, Reaktion Books, 2003.

DeCew J. Privacy. Stanford Encyclopedia of Philosophy. Available at: https://plato.stanford.edu/.

Flusser V. O fotografii [Für eine Philosophie der Fotografie], Moscow, Ad Marginem, 2025.

Foucault M. Nadzirat' i nakazyvat'. Rozhdenie tiur'my [Surveiller et punir: Naissance de la prison], Moscow, Ad Marginem, 1999.

Gorwa R., Garton Ash T. Democratic Transparency in the Platform Society. Social Media and Democracy: The State of the Field, Prospects for Reform (eds N. Persily, J. Tucker), Cambridge, UK, Cambridge University Press, 2020, pp. 286–312.

Gosseries A., Parr T. Publicity. Stanford Encyclopedia of Philosophy. Available at: https://plato.stanford.edu/entries/publicity/.

Han B.-C. Prozrachnoe obshchestvo [Transparenzgesellschaft], Moscow, Logos, 2014.

Heller C. Post-Privacy: Prima leben ohne Privatsphäre, München, C.H. Beck, 2011.

Kant I. Metafizika nravov [Die Metaphysik der Sitten]. Soch.: V 8 t. [Works: In 8 Vols], Moscow, Choro, 1994.

Kœnig G. Konets individuuma [La fin de l'individu: Voyage d'un philosophe au pays de l'intelligence artificielle], Moscow, Individuum, 2023.

Kurennoy V. Etika dobrodeteli [Ethics of Virtue]. Logos (Russia), 2008, no. 1, pp. 59–69.

Lang S. NGOs, Civil Society and the Public Sphere, Cambridge, UK, Cambridge University Press, 2013.