Халабуда

Сергей Яковенко

Халабуда

Моё детство закончилось в девяносто четвёртом. Звучит странно, если учесть, что было мне всего двенадцать с небольшим и до совершеннолетия оставалось целых шесть беззаботных лет. Но то, что случилось тогда, навсегда отобрало у меня право оставаться ребёнком. У меня и ещё у троих друзей – Лёхи Хрипаева, Юры Колобенко и Земляникина Жени. Последнему вообще не суждено было повзрослеть. С тех пор он навсегда остался в памяти тихим, скромным, улыбчивым мальчишкой, который мог часами читать или корпеть над какой-нибудь живописной корягой, вырезая из неё фигурки людей, зверей и сказочных чудовищ. Почти всё, что делал, он дарил нам. А мы, в свою очередь, тихонечко завидовали его способности творить.

Буквально на наших глазах Женька с помощью одного лишь раскладного ножа мог из любой коряги извлечь чудо. Именно извлечь, а не вырезать. Он как будто освобождал из обычной деревяшки то, что всегда в ней скрывалось, что изначально хранилось внутри, ждало вызволения. И Женька просто убирал преграды между этой внутренней сущностью и нашим миром.

– Ничего же сложного, – не отрываясь от процесса, пожимал плечами Женька, – просто берёшь и срезаешь лишнее. Получается… вот – бегемот!

Он улыбался и протягивал мне очередное творение, которое всего час назад было обычной сухой палкой, подобранной на берегу ручья.

Сколько ни пытался я за ним повторять, ничего, кроме изрезанных в кровь пальцев, получить не смог. А вот смотреть на то, как это вытворяет мастер, было истинным удовольствием. Женька управлялся с ножом так ловко и так легко, что поверить в реальность происходящего было просто невозможно. Наверное, это и есть талант.

И эта его улыбка, когда он протягивал нам свои поделки… Она была такая… Не знаю, как объяснить. Более искренней улыбки я не встречал ни до, ни после знакомства с ним. Он светился ею изнутри – настоящий, тёплый, добрый, бескорыстный и жизнерадостный.

Вот уж тридцать лет на полке рядом с любимыми книгами хранится миниатюрная фигурка мамонта с желтеющими костяными бивнями. Женька подарил мне её за пару дней до гибели. Может, поэтому я и не смог с ней расстаться, как с остальными. Всяких зверушек, человечков и прочих диплодоков растащили мои дети и их друзья, но мамонта тронуть так и не посмели. Знали, что это папина любимая фигурка, и не решились посягнуть. Иногда я бережно покрываю её очередным слоем льняного масла, чтобы не рассохлась от времени, и вспоминаю о последнем лете детства.

1. Жизнь

– Се-ры-ый! Се-ры-ый! Се-рё-га!

Через распахнутое настежь окно сверлом в ухо вонзалось моё имя. Горланил Лёха Хрипаев. Между собой мы звали его просто Хрипля. Не знаю, нравилось ему это или нет, но, сколько себя помню, мы всегда называли его так. Обращаться к нему по имени почему-то у нас даже язык не поворачивался. Хрипля – он и есть Хрипля. К чему условности? Ну, разве что при родителях…

Прозвище своё он получил исключительно из-за фамилии. С голосом всё было в порядке – не хрипел, не сипел и не кашлял, а орать умел аки матёрый бабуин во время гона. Особенно хорошо получалось будить друзей по утрам.

Он карабкался на забор, укладывался на него животом и горланил на всю Безлюдовку, пока либо я, либо бабушка не выходили на его бабуинский рёв.

Тем утром бабушка уехала в город на базар торговать клубникой, а я, сморённый вчерашним сбором распроклятой ягоды, валялся в постели без задних ног. И плевать, что на часах полдвенадцатого и солнце припекает так, что даже ласточки не щебечут. В доме прохладно и свежо, а марля на окнах не даёт ни единого шанса мухам, поэтому дрыхнуть можно хоть до скрипа в суставах. Так сладко спать можно только в детстве, в разгар летних каникул, у бабушки в деревне.

– Отвали, – лениво простонал я, но висящий на заборе Хрипля затянул нараспев:

– Се-ерё-га-а!

Он даже какой-то незамысловатый мотив старался вывести. И, судя по тому, как это звучало, медведь однажды напрочь отдавил ему оба уха вместе с башкой. Просто слушать Хриплин крик было тяжело, но слушать, как Хрипля поёт, было невыносимо.

– Да ты заманал, придурок! – крикнул я, высунув голову из-под простыни. Сквозь гардину в окне маячила лысая башка. Он меня явно услышал – гоготнул, но петь перестал.

– Внимание, внимание, говорит Германия! Сегодня ночью под мостом поймали Гитлера с хвостом! Нет, так мы немца не погоним… Рота, подъём!

Я демонстративно застонал.

– Вставай, короче. Земля с Колбой уже на пляже, а я тут из-за тебя на заборе как дурак. Сегодня воскресенье, там городские ща понаедут и на тарзанку ваще фиг попадём. Слышь?

– Да иду я!

– Ласты возьми! На остров за раками сгоняю.

До пляжа – два километра. Дорога вела мимо соснового леса, затем через пустырь с куцей, иссохшей от зноя травой. Дальше – длинный холм, по вершине которого пролегала железная дорога. За ним – широченное озеро с белоснежными пляжами.

Вернее, это даже не озеро, а бывший кварцевый карьер, в котором с развалом Союза остановили выработку. Котлован наполнился чистейшей родниковой водой и превратил Безлюдовку в некое подобие курорта в предместье Харькова. Летом толпы народа валили сюда отдохнуть от нелёгких трудовых будней, кто на электричке, кто на личных авто, а кто и на велосипеде. Благо ехать недалеко – километров десять, не больше.

Все мы считали таких приезжих чужаками. И это при том, что сами-то мы были не местные. Я, например, жил с мамой в Харькове, а Женька вообще прилетал на летние каникулы в гости к бабушке с Камчатки. Его папа служил в Тихоокеанском флоте и ходил на атомной подводной лодке. Женька отцом очень гордился, но почему-то мало о нём рассказывал.

Вообще вся Безлюдовка стоит на песке. Мне это всегда нравилось. Никакой тебе грязи и зарослей сорняков. Здесь почти не бывает луж, и даже после сильного ливня вода быстро уходит в почву. Хвойные деревья здесь растут лучше лиственных, и всё лето в округе пахнет сосной. А ещё в таком песке легко рыть землянку.

По правде говоря, мы никогда не называли нашу землянку «землянкой». Для нас любые собственноручные постройки – будь то шалаш из веток или просто накрытая чем-нибудь яма – все они именовались не иначе как халабуда. Понятия не имею, откуда это слово взялось в нашем лексиконе, но я его, кажется, знал всегда. По крайней мере, не помню, где услышал его впервые.

Это была обычная яма с неукреплёнными песчаными стенами, выкопанная в крутом склоне высокого холма и накрытая листом старой фанеры. Для маскировки мы набросали на крышу дёрна с жиденькими кустиками травы, а вход прикрыли неприглядным куском рубероида.

Для чего мы её построили? Да просто так! Мальчишки многое делают просто так. Нам было интересно. Откровенно говоря, нас больше интересовала не сама халабуда, а процесс её постройки. Мы стаскивали в неё всякие ценные штуки: свечки для освещения, спички, сухое горючее, гильзы от патронов, найденные в лесу, старинную двухлитровую бутылку с настоящим муравейником внутри, пачку «Беломора», которую Хрипля спёр у деда. Женька хранил там свои коряги, найденные в ручье неподалёку.

Внутри мы, как могли, украшали наше убежище. Обустраивали уютные лежанки и выдалбливали ниши в стенах. Была у нас там и вентиляция – это Женька настоял. Жутко сейчас об этом вспоминать, но он почему-то всегда боялся духоты. Когда мы забирались внутрь, он обязательно садился возле вентиляционной трубы. И всё равно заметно нервничал, хотя и старался не подавать виду.

Халабуда была спрятана от любопытных глаз в лесу, у родника. Красивое место среди старых сосен, с небольшим озерцом, заросшим густым камышом по берегам. Вечерами мы любили приходить сюда – жгли костёр рядом с халабудой, пекли картошку и травили страшные истории. В лесу они воспринимались особенно остро.

Пугал, как правило, Хрипля. Он вообще был самый разговорчивый из нас. Да и нравилось ему нас пугать. Находил он в этом какой-то особенный кайф. А нам нравилось бояться всех этих не особо страшных и по большей части глупых небылиц про ведьм, мертвецов и прочую чушь.

Но настоящим праздником для нас были вечера, когда Женька заканчивал читать очередную книгу. В такие вечера мы сидели у костра до поздней ночи и, замерев, слушали. И та чушь, которой пичкал нас Хрипля, не шла ни в какое сравнение с Женькиными историями.

Но всё это было частью вечерней – или даже ночной – программы. А сейчас мы с Хриплей чапали босиком по горячему пляжному песку и думали о том, чтобы поскорее нырнуть в прохладную кристально чистую воду и замереть там на пару мгновений, остывая от изнурительного зноя.

– Нельзя сразу нырять, – пытается стращать меня Хрипля, как будто я впервые в жизни иду купаться на карьер. – Надо остыть сначала, а то судорога за ногу схватит – и ваще утонуть можно.

– Да пофиг. У меня булавка в плавках. Если судорога хватает, надо просто ногу проколоть. Легкотня.

– Ага, легкотня! Ты вообще в курсе, что надо булавку до конца вонзать? Чтоб кровища потекла. Только тогда поможет. Не зассышь?

– Ты оборзел? – обиделся я. – Мне зуб молочный вырывали, я даже не пикнул.

– Тоже мне – зуб! Сравнил! То зуб, а то – ногу до кости проткнуть! – отрезал Хрипля тоном бывалого сантехника, поучающего салагу-практиканта. – И вообще, это гонево – так булавку носить. Понял?

– Конечно, понял. – Я улыбнулся. – Давай, расскажи мне теперь, что из-за этого у меня детей не будет.

– Вот тебе смешно, а мне обидно; тебе говно, а мне повидло! Понял? Придурок, блин. Один дяхон, между прочим, знакомый моего бати, тоже так булавку в плавках носил. А потом такой нырнул с тарзанки и – бац! – судорога схватила. Левая нога согнулась, а разогнуть не может. И он такой булавку хотел достать, а она такая расстегнулась и ему в живот – на! Воткнулась, короче, и кишки насквозь пробила. И всё дерьмо из кишок ему в живот пошло. Прикинь! Так и утонул. Его потом водолазы достали, а он такой весь раздулся, пузо огромное, как глобус, а эта булавка так и торчит в боку. Водолазы из него её выдернули, и через эту дырку начал трупный газ выходить. А водолазы не заметили, надышались и тоже умерли. А ты носи, носи свою булавочку в плавочках. Только потом не говори, что я не предупреждал.