Инклюзивность в отношении бойцов СВО. Путь к пониманию и поддержке

Сергей Чувашов

Инклюзивность в отношении бойцов СВО. Путь к пониманию и поддержке

Глава 1: Инклюзивность – это не про пандусы для инвалидов. Это про наше общее пространство

Представь на минутку такую сцену: обычное кафе, за соседним столиком сидит молодой человек. Внешне – ничего особенного, просто парень лет тридцати, смотрит в окно. Рука слегка дрожит, когда подносит чашку кофе. Вы замечаете этот едва уловимый тремор, ловите на себе его быстрый, оценивающий взгляд – взгляд человека, который привык сканировать местность на предмет угроз. А через пять минут он встаёт, и ты видишь, как он, почти не прихрамывая, но с какой-то особой, выверенной осторожностью, идёт к выходу. Ты понимаешь. Или тебе кажется, что понимаешь.

«Ветеран», – проносится мысль. И следом – целый рой других: «Герой». «Ему тяжело». «Наверное, с ПТСР». «Надо бы помочь, но как? Не лезть же со своими расспросами». И мы отводим глаза, чтобы не смущать. Или, наоборот, бросаемся с пафосным «спасибо за службу», от которого у самого человека внутри всё сжимается. Мы хотим быть инклюзивными. Мы хотим поддержать. Но наша инклюзивность часто похожа на тот самый пандус, который есть на плане, но на практике ведёт в глухую стену.

Так что же такое инклюзивность в контексте бойцов СВО? Давай договоримся сразу: это не социальная подачка и не снисходительная жалость. Это не про то, чтобы «взять бедненьких ветеранов и как-нибудь их пристроить». Это про фундаментальное переосмысление того, как наше общество видит и взаимодействует с людьми, прошедшими через опыт, который большинству из нас даже представить страшно.

Инклюзивность – это когда «ветеран» перестаёт быть единственной и исчерпывающей характеристикой человека. Это когда мы видим не символ, не абстрактного «защитника», а конкретного Петра, который, помимо боевого опыта, является талантливым программистом, скучающим по своей собаке, любителем старых добрых детективов и человеком, который панически боится салютов 9 мая. Его опыт – часть его, огромная, сложная, болезненная часть. Но не вся его личность. Инклюзивное общество умеет держать в фокусе обе эти грани: и уважение к пережитому, и признание многогранности личности здесь и сейчас.

Психологически это упирается в простую, но мощную потребность – потребность в нормальности. После всего, что было, многим хочется не героических оваций, а простой, предсказуемой, обыденной жизни. Возможности спокойно выпить тот самый кофе, не ловя на себе взгляды «сопричастности» или, что хуже, страха. Возможности ошибаться на новой работе без оговорки «ну он же ветеран, ему можно». Возможности злиться, грустить, радоваться – без того, чтобы каждую их эмоцию окружающие списывали на «последствия».

Но здесь нас подстерегает главный барьер – барьер мифов.

Миф 1: «Все они с травмой, с ними сложно/опасно/непредсказуемо». Да, посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – реальная и серьёзная проблема для многих. Но, во-первых, далеко не для всех. А во-вторых, ПТСР – это не клеймо «неадеквата». Это медицинское состояние с конкретными симптомами (вспышки памяти-флешбэки, гипербдительность, избегание триггеров, проблемы со сном), которое можно и нужно лечить. Опасно не состояние, а его стигматизация. Инклюзивность начинается с замены страха – пониманием.

Миф 2: «Им нужна только материальная помощь: квартира, машина, деньги». Безусловно, социально-бытовая адаптация критически важна. Но что толку от квартиры, если в её стенах невыносимо тихо, и эта тишина оглушает? Что толку от работы, если в коллективе тебя воспринимают как «икону» или, наоборот, как «проблемного сотрудника»? Вслед за материальной базой должна идти психологическая и социальная инфраструктура: доступные, не стигматизированные психологические службы, программы наставничества, сообщества взаимопомощи, где можно говорить на своём языке, не объясняя каждую вторую метафору.

Миф 3: «Лучшая поддержка – не трогать, дать забыть». Молчание – не синоним уважения. Оно часто ощущается как отвержение, как негласный запрет на целый пласт собственной жизни. Инклюзивность – это про создание безопасного пространства для диалога. Это когда ты не лезешь с расспросами «а как там было, страшно?», но даёшь понять: «Если захочешь рассказать – я готов слушать. Если не захочешь – тоже нормально. Ты здесь свой, вне зависимости от того, говоришь ты об этом или нет».

Так с чего же начинается реальная инклюзивность? С языка.

С того, как мы говорим. Избавляемся от штампов вроде «героическое возвращение» (а если возвращение с болью и сомнениями – оно уже не героическое?). Перестаём использовать людей как «живые флаги» на официальных мероприятиях, после которых они остаются один на один со своими мыслями. Начинаем говорить не о них, а с ними. Слушать. Слышать.

Инклюзивное общество для бойца СВО – это не общество, которое поставило ему памятник. Это общество, в котором для него есть место за общим столом. Не на отдельном, почётном пьедестале, а именно за общим. Где его опыт уважают, но не фетишизируют. Где его боль признают, но не делают её единственной точкой контакта. Где его будущее считается общим будущим.

В следующей главе мы спустимся с уровня больших понятий на землю и посмотрим в глаза главному вызову – тому, что происходит внутри человека, когда орудия смолкают, а война продолжается. Мы поговорим о невидимых ранах.

Глава 2: Невидимые раны: когда молчание громче выстрелов

Помнишь, мы закончили прошлую главу фразой о том, что орудия смолкают, а война продолжается? Это не метафора для красного словца. Это физиологическая, химическая, нейробиологическая реальность. Представь: человек вернулся. Физически. Его встречают, обнимают, селят в тёплой квартире, дарят ту самую машину. Кажется, всё позади. Но его собственный мозг, его нервная система об этом не знают. Для них тревога – не метафора, а выброс кортизола и адреналина. Бдительность – не черта характера, а стойкая гипертрофия миндалевидного тела, того самого «детектора угроз». И эта война, внутренняя, тихая, разворачивается каждый день в самых обычных местах: в супермаркете у кассы, в пробке, в детской комнате, когда внезапно хлопает дверь.

Инклюзивность, о которой мы говорим, невозможна без попытки понять эту «карту невидимых ранений». Не чтобы жалеть. А чтобы перестать говорить человеку: «Да расслабься ты, всё же уже кончилось!». Это всё равно что говорить тому, у кого сломана нога: «Да просто иди нормально!».

Давай назовём эти раны по именам. Не для галочки, а для понимания.

ПТСР: не только флэшбеки.

В массовом сознании ПТСР – это когда ветерану почудились взрывы от салюта, и он упал на землю. Да, такое бывает. Но чаще – это тысяча мелких, изматывающих проявлений.

Гипербдительность: Мозг, наученный выживать, не умеет «выключаться». Он сканирует. Всегда. Высокие здания? Потенциальная снайперская позиция. Шумная толпа? Угроза, необходимо выделить маршрут отхода. Тихий гул холодильника может держать в напряжении всю ночь. Это не паранойя. Это изношенная система безопасности, которая кричит «тревога» на все, даже безопасные, сигналы. Социальная инклюзивность здесь – это создание пространств с предсказуемой, спокойной средой. И это терпение, когда коллега просит сесть спиной к стене, а не к открытому пространству офиса.

Эмоциональное онемение (диссоциация): Чтобы пережить невыносимое, психика иногда «отключает» чувства. Человек возвращается и не может радоваться рождению ребенка, чувствовать тепло от объятий близких. Он описывает это как «живу за толстым стеклом». Со стороны это выглядит как холодность, отстранённость, безразличие. И самое страшное, что сам человек может винить себя в этом: «Я же должен быть счастлив, а я ничего не чувствую». Инклюзивность здесь – это не требовать «нормальных эмоций», а давать время и безоценочное принятие. «Я с тобой, даже когда тебе кажется, что тебя нет».

2. Моральная травма.

Это, пожалуй, самая глубокая и молчаливая рана. Если ПТСР – это рана от того, что увидели или пережили, то моральная травма – это рана от того, что сделали или не смогли сделать, что вступило в жестокий конфликт с их системой ценностей, с представлением о добре, зле, справедливости, человечности.

Представь ситуацию, которую невозможно забыть. Ситуацию выбора, где любой исход – тяжёлый моральный груз. Чувство вины выжившего («Почему я живой, а он нет?»). Гнев на систему, на командование, на несправедливость происходящего. Глубокий стыд. Это не психиатрический диагноз, это экзистенциальная рана души. Её не лечат таблетками. Её лечат признанием, глубоким, не осуждающим диалогом, иногда – в рамках специальной терапии, иногда – в разговоре с понимающим священником или мудрым наставником.

Инклюзивное общество, которое хочет помочь, должно признать существование этой боли. Не замалчивать её лозунгами «вы все герои». А создать условия, где можно говорить о сомнениях и боли, не боясь быть осужденным как «предатель».

3. Социальное отчуждение и потеря смысла.

На войне была ясная, хоть и страшная, цель. Был братский круг, где тебя понимали с полуслова, где ответственность была буквально жизнью и смертью друг друга. А потом – возвращение в мир, где проблемы кажутся мелкими и надуманными («они ссорятся из-за отчёта, а мы там…»). Где друзья говорят о кризисе среднего возраста и ипотеке, а тебе хочется кричать: «Да вы о чем вообще?!».