Дивные фантастические рассказы

Сергей Тарасов

Дивные фантастические рассказы

.

Возбуждение, вдохновение и признание

Меня поражает тот факт, что мои рассказы стали читать все, кому не лень – пенсионеры, школьники и даже я сам. А кроме своего удовлетворения этим невероятным фактом, на меня свалилась ответственность: – сейчас мне надо писать не просто рассказы, повести и романы, а такие литературные произведения, за которыми бы в книжных магазинах выстраивалась длинная очередь.

Критики, конечно, и раньше критиковали мои сочинения на каждом шагу, – с поводом и без, но число моих читателей росло, как на дрожжах. У меня сейчас был единственный выход из создавшего положения – продолжать писать интересные, захватывающие рассказы и повести, а в ближайшем будущем написать бестселлер, хит продаж, – за издание которого подрались бы все крупные книжные издательства в нашей стране и за рубежом

Если в начале моей литературной деятельности, – каких-то полтора года назад, я был рад нескольким десяткам читателей, то сейчас их количество возросло до несколько десятков тысяч. Но мне это, как это часто бывает, было мало: – мне надо было, что у каждого гражданина нашей страны в кармане была моя книга – как, допустим, Коран, Библия, Гражданский, Уголовный или Трудовой кодекс

Сейчас, когда это долгожданное событие начинало сбываться, – прямо на моих глазах, я не особенно был доволен рассказами, которые сейчас пишу. Раньше, по-моему, они получались у меня лучше. Это я установил, когда редактировал книгу моих ранних рассказов, которые написал год назад. Тогда тоже была суровая зима, и, когда я добровольно запер себя в домашней камере с решетками, где стоял обогреватель и компьютер, то всю зиму печатал на нем новые рассказы, – не выходя ни на кухню, ни на улицу, где свирепствовал мороз под сорок градусов.

Сейчас мороз был слабее – градусов тридцать, но эти шаманы на метеостанции пообещали мне, что через пару дней морозы усилятся, и все жители нашей деревни замерзнут, со мной, естественно. Я начал готовиться к наступающему Армагеддону: – стал чаще и больше есть, спать в шерстяных носках и в шапке-ушанке под двумя одеялами. Но готовить себе завтрак, обед и ужин мне приходилось самому – жену с собакой и кошкой я выгнал на мороз и сейчас меня порой грызет совесть, когда вижу в окно их замерзшие фигуры.

Когда сегодня я уселся за рояль, пардон, – за компьютер, то не успел написать даже строчки, как мне вдруг вспомнилось, что суп я вчера съел, и сейчас мне надо срочно варить другой. А это необходимое и увлекательное занятие отнимает массу времени. Но делать было нечего: – кто, кроме меня, сварит мне вкусный и питательный суп? Я встал из-за пианино, извините, – из-за компьютера, и поплелся на кухню – проверить, правда это, или мне просто приснилось.

Оказалось, все обстояло хуже некуда – супа нет, и ингредиентов для нового супа тоже в доме нет. Они, эти вкусные ингредиенты были в овощной яме, – и мне, для того чтобы в нее попасть, надо было одеться потеплее и пробежать метров двадцать по двору, который оккупировал мороз, – так в этом преуспел, что заморозил двор и его окрестности, и без ватника, валенок, теплой шапки-ушанки и меховых рукавиц мне даже не пройти эти двадцать метров. Ругая себя за то, что мое вдохновение может пройти, как сон, я начал одеваться.

Словно предчувствуя это глобальное потепление, которое на самом деле обернулось ледниковым периодом, я подготовился к нему еще летом: – у меня было масса меховых, теплых вещей: – я связал себе несколько свитеров из чистой шерсти, сшил несколько пар меховых рукавиц и изготовил теплое нижнее белье. Когда я, наконец, облачился в зимнюю одежду, чтобы не замерзнуть по пути в свою овощную яму, то вспотел и вышел на мороз в твердой уверенности, что мороз сломает себе зубы, прежде чем меня заморозит. Дальше все было просто – я дошел до сарая, где находился вход в овощную яму, ничего не отморозил по дороге, а затем благополучно, ничего себе не сломав, слез по лесенке в свой зимний продуктовый склад.

Он был просторный: – еще прошлогодним летом я его расширил и по нему можно было кататься на велосипеде. Но когда я наставил в него банки с вареньем, картошку, соленые грибы и огурцы, морковь и кабачки, в нем стало тесновато. Но кроме этих необходимых для супа овощей и фруктов, в яме были огромные запасы петрушки, укропа, всяких приправ и добавок к первым и вторых блюдам. Яблочный, грушевый компоты и различные соки в яму не вошли и сейчас мерзли у входа в сарай. Компота и сока было около трехсот литров, – разлитыми в пятилитровые пластмассовые бутылки. Я их таскал с мороза каждый день – заносил бутылки домой, оттаивал их в домашнем тепле, а затем с удовольствием выпивал.

Для того чтобы взять все необходимое для замечательного и вкусного супа, мне пришлось взять двухведерную корзину, в которую я погрузил все выбранные мной банки- склянки, а затем занести ее в сени, чтобы все соленья-варенья поставить в зимний холодильник, которым я пользовался только зимой. В домашнем холодильнике, который стоял на кухне, я держал только те продукты, которые приобретал в продуктовых магазинах: – яйца, колбасу, масло, фрукты и хлеб. Еще в нем хранилась каша, которую ел по утрам – я не мог по утрам есть суп, – только в обед, – а ужин готовил из разных продуктов, на которые падали мои голодные глаза.

Все ингредиенты, что я принес из ямы, чтобы приготовить с их помощью вкусный и питательный суп, сейчас у меня были в наличии. Сейчас надо было переодеться в домашнюю одежду и заняться изготовлением своего обеда. Так как я был очень занят своей писательской деятельностью, то суп мне приходилось варить весь день. Я сначала варил мясо, а пока оно варилось, я печатал начало: – предисловие к моему гениальному роману или повести. Потом, часа через два, когда мясо сварилось, я кидал в него грибы, лук картошку и уходил, спокойный, к своему станку, – пардон, к компьютеру, – чтобы начать первую главу.

Когда мясо, лук, грибы и картошка сварились, я кидал в суп свои секретные добавки и начинал вторую главу. Всякая зеленая всячина – укроп, петрушка, базилик, зверобой, ромашка, мята и прочие лекарственные травы добавлялись в суп в самом конце – для этого я снова бежал на кухню, чтобы их закинуть в настоящее произведение своего поварского искусства. В принципе, после этого суп был почти готов, – оставалось, чтобы он спокойно постоял на плите часа два. Пока эта заключительная операция проходила, я не трогал кастрюлю даже пальцем, и бог упаси, не пробовал суп, – усиленно, с воодушевлением работал: за это время я набирал на клавиатуре третью и последующие главы.

Кукушка, когда высунулась из своего дупла, сообщила мне своим настойчивым «Ку-Ку», что если я немедленно не поем, то мне осталось жить несколько минут. Я посмотрел на часы и понял, что настало время обеда – три часа пополудни. Мне осталось написать только конец окончательной главы и эпилог.

Так как на сытый желудок мне это было не сделать, я ускорился – мои пальцы так барабанили по клавиатуре, что опережали мысли. Я стал думать быстрее, и через какие-то считанные минуты окончательная глава была закончена. Остался эпилог. Его я отбарабанил за одну минуту, – он был небольшой – страницы на две, так я уже одной ногой был на кухне и вдыхал аромат своего знаменитого, на всю деревню, супа.

Вот и все, наконец: – роман с эпилогом и предисловием был закончен. Какой он получился, я пока не знаю – для этого мне его еще надо отредактировать и заняться его корректурой. Для этих, заключительных и необходимых операций мне подходил поздний вечер – перед тем, как лечь в кровать. В своей теплой, уютной постели я его прослушаю и выясню: – готов ли он получить одобрение широкой публики.

В суровой же действительности, судить об этом гениальном, с моей точки зрения, литературном творении, будут судить будущие его читатели – после моего первого, самого пристального и субъективного суда. Потому что я – самый взыскательный и строгий судья: – если он мне не понравиться, то я его буду переделывать много раз и остановлюсь, когда сочту, что написал достойную для читателей и критиков вещь.

А сейчас время вышло – мне надо попробовать свой замечательный суп. Он должен быть достойным затраченным на него времени, продуктов и творческих мук, которое я потратил. Мне кажется, что я себя не подвел в этот зимний день, – сочинил не только замечательный роман, но и сварил замечательный и вкусный суп, которого мне хватит, чтобы пережить эти морозные дни.

Я высунулся в окно и удостоверился, что моя жена, собака и кот по прежнему стоят в огороде – пугают сорок, воробьев и синиц. И я тут же решил пригласить их на дегустацию моего замечательного, очень вкусного супа: – ну, кто мне будет аплодировать моему поварскому искусству и снимет с него пробу? Сказано-сделано…

Все три замороженные статуи заняли свое место на кухне, и тогда я открыл кастрюлю с содержимым. По кухне разнесся оглушительный аромат от супа, и все замерзшие статуи очнулись и зашевелили носами. Кот сразу же потянулся своей когтистой лапой к своему блюдцу, а Шарик, на своих негнувших лапах, проследовал к свой миске, которая стояла в коридоре. В кухне, кроме меня и кота, осталась только неподвижная статуя моей жены, – она по-прежнему не хотела размораживаться и пробовать мое гениальное произведение поварского искусства. Я посмотрел на нее несколько секунд, потом подавился своей слюной и начал обед без нее – ну и черт с ней, этой капризной дамой, – мне больше достанется…

Импульс

Работать мне, как всегда, не хотелось. Но я собрал свою волю в кулак и все равно заставил себя продолжить начатое еще вчера занятие. Еще пару недель назад, когда разбирал у себя книжные завалы, я обнаружил в них какую-то странную рукопись. По моему мнению, я начал ее несколько лет назад и бросил на половине, когда переключился на хозяйственные дела, которые срочно надо было сделать. Сначала я помнил о ней, а затем забыл. Во всяком случае, почерк был похож на мой, – такой же неразборчивый, как у врачей и адвокатов. Я тут же решил, что это моя рукопись – а как еще объяснить ее появление на моей книжной полке?

Что я написал в этой моей – старой, заброшенной рукописи, я уже забыл. И чтобы вспомнить, что я в ней написал и для чего мне она понабилась, – в те давние времена, я уселся в кресло и развернул рулон с пожелтевшими от времени тетрадными листами. Перелистав рукопись от начала до конца, я не обнаружил в ней предисловия, или аннотации – только несколько формул с уравнениями и несколько предложений, написанным моим корявым почерком. Эти формулы мне сразу не понравилось – неужели я тогда был таким неряхой, что не написал несколько слов, которые бы мне сейчас подсказали, – на кой черт мне понравились эти формулы и вся эта рукопись.