Сезон непуганых червей

Сергей Шелагин

Сезон непуганых червей

 Ещё не рассвело. Ночную черноту едва тронул серым приближающийся рассвет.  Уходящие в густую туманную перспективу матово блестящие под светом жёлтых фонарей рельсы терялись за платформами Витебского вокзала, мягко растворяясь в предутренней серости.

   От соседней платформы недавно ушёл электропоезд на станцию с предельно лаконичным названием Посёлок. На крайней платформе такие же серые, как и утро, фигуры редко и неспешно садились в состав до Новолисино. Серёга всмотрелся в сгущающуюся за платформами темноту в надежде увидеть приближающийся свет прожектора. Бестолку, только огни фонарей вдоль железки слепили сонные с ночи глаза. Редкие пассажиры на платформе также в нетерпении всматривались вдаль. Кто-то просто поворачивал голову влево, а кто-то делал шаг и наступал на самую кромку поребрика платформы, пытаясь заглянуть за пределы предутренней темноты. Почему-то первая электричка на Оредеж в субботнее утро всегда приходила на посадку за десять минут до отправления, что вызывало немалый ажиотаж среди пытавшихся занять лучшие места пассажиров. Грибники, вооружённые рюкзаками, объёмными корзинами, туесами и вёдрами, пытались побыстрее пройти в вагоны через две пары двойных железных дверей. Сначала обязательно с томным и глубоким вздохом должны были открыться двери вагона. Затем, когда двери открывались, желающие сесть на электричку перешагивали через тёмный и глубокий провал между платформой и тамбуром. Кто перешагивал, кто перепрыгивал, кто просто шагал – а кто протягивал руку, прося помощи у попутчиков – здесь всё зависело от возраста, здоровья и веса нехитрого багажа тех, кто пытался войти в вагон. Затем, широко шагнув через тамбур, народ прорывался через постоянно закрывающиеся тамбурные двери, которые то и дело пытались отхватить у кого-нибудь корзину или пнуть желающего войти в плечо, висящий за спиной рюкзак или в пятую точку – если рюкзак за спиной отсутствовал.

   Но всё это будет не раньше чем через десять-пятнадцать минут. Электрички ещё не было, лишь серого цвета в ночной палитре слегка прибавилось – но это было самое начало рассвета. Хотя даже сейчас, задрав голову и посмотрев в ночное ещё небо, можно было угадать, что погода сегодня явно будет не солнечной.

   «Да ладно…» – подумал Серёга. «Лишь бы на целый день дождина не зарядил. Вот тогда да, тогда ничего хорошего в мокром лесу не получится.»

– Матч состоится при любой погоде! – словно прочитав Серёгины сомнения, громко и хрипло вдруг откликнулся рядом мужской голос. Серёга скосил глаза. На платформе народу пока было мало, но подходившие грибники и дачники уже старались занять согласно одним им известным приметам стратегически важные для посадки места на платформе. Два мужичка в резиновых сапогах, с потасканными выцветшими рюкзаками за спиной и плетёными корзинами, стояли рядом. Ещё один, тоже с корзинкой, смолил сигарету. Небрежно скрестив лодыжки ног и косо, словно ножка от циркуля, прислонившись плечом к фонарному столбу, он безответно вглядывался туда, откуда должен был появиться луч прожектора самой первой электрички. За ним под светом двойного фонаря на перевёрнутых вёдрах сидели два мужика, в темноте как две капли воды похожие на стоявших рядом грибников, а замыкали всю компанию две бабули. Перед компанией, как на сцене перед зрительным залом, сидел на корточках высокий и худощавый дядька чуток так помоложе всех присутствующих. Наверное, если бы он выпрямился, то стал бы похож на горбатую жердь, вбитую в плетёную ограду деревенского огорода. Обеими руками он держался за горлышко бутылки с пивом, стоявшей на асфальте между раздвинутых коленок.

– Не промокнем, понимаешь… В позапрошлый раз как полило – еле ноги унесли. Ничего, приехали, к Таньке моей зашли, озверинчика приняли – высохли! – продолжал Жердявый.

– Да не высохли небось, а просохли – на следующее утро! – дружно рассмеялись бабули напротив.

– Ой, да ладно! – отмахнулся жердявый дядька. Затем он слегка качнулся, оторвал свою стеклянную опору от асфальта и отхлебнул. Жердявый продолжал держаться за горлышко обеими руками, но только теперь бутылка не стояла, а двигалась вокруг раздвинутых и торчащих навстречу пасмурному небу коленок, жестикулируя как бы сама по себе. Жидкость в стеклянной ёмкости бултыхалась, подчёркивая нужные моменты эмоциональной речи.

– Да Мустафа, зараза! Он нам на хвоста сел, а потом сам же в лес и завёл. Такого круга дали – вот и промокли до нитки. Ты помнишь, когда выходили-то, на подосиновики нарвались? Вот это да-а-а! Ну как на картине, стоят четыре штуки рядышком, а самый большой – Во! – уровень пива в бутылке послушно замер на высоте коленки рассказчика. – Мустафа говорит – жалко, фотоаппарат не взял, надо было тебя с ним запечатлеть!

– Я говорю – не надо меня впечатлять, Сусанин фигов, все равно я с тобой больше в лес не пойду.

   Жердявый не умолкал – Ладно, вот мы сейчас приедем – и пойдёт работа! Не то, что тогда. Три с полтиной километра хода – и всё, собирай что хочешь. Белых сейчас уйма должна быть.

– Ну да, – откликнулись хором бабули. – Считай, всё лето грибов-то не было, только-только и пошли.

– Ну, так я и говорю! – утвердил ответ хора докладчик и поставил разгулявшуюся не на шутку бутылку на асфальт. – А вообще, собирать всё можно. Меня Толян знаешь чем угощал? Мы с ним сидим один раз, наливаем – а он и говорит – ты погоди, сейчас закуску принесу. Ушёл, возвращается с миской – грибов солёных аж до краёв – вкусные, блин! Всю миску умяли – только так, просто на раз. И ты знаешь, что это было? Ни за что не поверишь! – Жердявый взял паузу, сцепив руки на едва успевшей передохнуть от его резких движений бутылке.

– Ну? – не выдержал один из мужиков.

– Му-хо-мо-ры! – эффектно выдохнул Жердявый. – Вот те крест, мухоморы! – левой рукой, видимо для усидчивости, он крепко схватился за горлышко тёмно-зелёной ёмкости, а правой широко перекрестился.

– Чего, правда, что ли? – всё-таки удивились невозмутимые мужики.

– Ну! – Толян потом говорит – «Да не люблю я все эти белые с подберезовиками! Склизкие они. Размажутся по тарелке, как кисель…» – Представляешь? Он их и не собирает. Наберёт мухоморов полную бочку, засолит на зиму – и ничего, нормально… Я-то, видишь – живой! Съел, и ничего! Нет, если серьёзно – у каждого гриба свой секрет есть.

– Ну да, это как приготовишь, рецепт надо знать… – дружно закивали бабули.

– А не-е-е, не рецепт… Всё дело в том, когда их собирать. Толян мухоморы собирает, когда они только-только пошли. Ну, когда они молодые совсем ещё, без юбочек. Ну, и рецепт, конечно…

   Жердявый качнулся с пятки на носок, опёрся одной рукой о коленку и выпрямился, не забыв отхлебнуть из горлышка.

   Народ постепенно прибавлялся. По одному или по двое грибники и дачники поднимались из темноты по лестнице, ведущей на платформы из кассового зала со стороны Введенского канала. Все как один – в потёртых штормовках, разномастных ветровках или в камуфляжных военных куртках. На ногах резиновые сапоги, за спиной давно выцветшие и потёртые ветками мешковатые рюкзаки. У некоторых в рюкзаке угадывались очертания корзин. Остальные, как и Серёга, несли корзинки в руках.

– Да, подходит народ-то – снова заговорил Жердявый. Как в прошлый раз – вроде не было никого, а за пять минут до отправления словно плотину прорвало. Столько набежало – еле влезли. Все же с корзинами, а в двери-то в толпе попробуй пролезть. Оторвут или руки, или корзину… Или ещё что…

– Да как будто отрывать там у тебя чего есть – снова откликнулись хором бабули и громко рассмеялись.

– Ничего, залезем – хрипло и невозмутимо ответил один из близких попутчиков, а Жердявый лишь грустно махнул рукой в сторону бабулек и отвернулся.

   «Конечно, залезем. Стоило вставать в субботу в четыре часа ночи, чтобы потолкаться перед дверьми и всю дорогу ехать стоя… Да ещё на Проспекте Славы и в Купчино сколько народу влезет – это будет совсем не смешно» – подумал Серёга и посмотрел на часы. Пора бы уже…

   Но вот, плавно разрезая утренний мутный туман, из темноты показался луч прожектора головного вагона. Серёга подвинулся на пару шагов ближе к краю платформы и занял на всякий случай место напротив предполагаемого открытия тех самых дверей, в которых жердявый грибник боялся потерять корзину. Две бабули, давно наученные несладким опытом подобных поездок, уже отошли от фонарного столба и заняли оборону у самого края платформы прямо над рельсами, словно на передовой. Грибники продолжали подходить. Постепенно все вытянулись в линию вдоль поребрика, со спины ощетинившись рюкзаками, а спереди, как бронежилетами, защитившись плетёными корзинами.

   Наконец из темноты вслед за светом прожектора постепенно вынырнула и вся электричка,  слепя застывший в ожидании грибной десант ярким, пронизывающим темноту светом. На головном вагоне идущего состава жёлтым светилась надпись – «Оредеж». Электричка, замедлив ход, остановилась. Двери сипло выдохнули сжатым осенним воздухом и открылись прямо перед Серёгой. Серёга быстро и широко шагнул в тамбур, спасая рюкзак от стоявших рядом бабулек, дёрнул в стороны лязгнувшие от неожиданности  тамбурные двери и тут же плюхнулся на сиденье у окна слева от входа. Корзина и рюкзак с термосом и дождевиком взлетели на багажную полку – и теперь уже точно не придётся стоять в тесной давке два с половиной часа. Но на удивление, давки не случилось. Корзины, рюкзаки, мужики, женщины и бабули как-то быстро, неслышно и довольно компактно постепенно разместились по вагону – и лишь немногим из них не достались относительно мягкие сидячие места. Давки не было. Кто-то остался стоять, а кто-то шустро приспособил под опору для своей пятой и мягкой точки большие пластмассовые вёдра. Двери вздохнули и закрылись.  Электричка дёрнулась с переходящим от вагона к вагону лязгом и медленно тронулась, покидая уютный Витебский вокзал. Серёга прислонился плечом к ещё холодному с ночи окну и закрыл глаза. Всё-таки ехать до места два с половиной часа, а чуток вздремнуть будет совсем не лишним.

   Но сон как-то не шёл… А электричка, мелодично постукивая в такт убегающим в хмурое утро столбам и качаясь на стрелках, повизгивала на изгибах рельсов массивными колёсами, медленно вырываясь из спящего города. Совсем скоро остался за серым вагоном Обводный канал с его таинственными видами. Вспомнились стихи Николая Заболоцкого:

– В моём окне на весь квартал

     Обводный царствует канал…

   А дальше – станции по бывшей царской дороге, одна за одной… Боровая, которую  этот электропоезд всегда проходит без остановок, Воздухоплавательный Парк… А после Благодатной улицы и улицы Бассейной (Ну да, ну да… «Жил человек рассеянный на улице Бассейной…») на станции «Проспект Славы» вагоны далеко не резиновой электрички дополнились как минимум наполовину.

   А между тем утро неумолимо вступало в свои права. Чья-то невидимая кисть всё сильнее красила небо на стыке с городом золотисто-красными размашистыми мазками.  Где-то за Невой начинало вставать солнце, краешек которого уже можно было увидеть среди разномастных построек Купчино. Сразу после станции «Купчино» начиналась Южная трасса Малой Октябрьской железной дороги. Тянется ниточка этой детской дороги до Царского Села. И иногда можно было увидеть, как возле депо на Царскосельской машинист раскочегаривал дровами маленький смешной паровозик. Чёрный паровозик пускал клубы белого дыма – и казалось, даже слегка пыхтел от удовольствия.

   Но от Царского Села до станции Чолово, куда как раз и добирался Серёга, ехать было ещё порядком – почти два часа. Серёга натянул на голову капюшон тёмно-зелёной ветровки, прислонился к окну и закрыл глаза, всё-таки пытаясь немного вздремнуть. В конце-концов стук колес на стыках рельсов, негромкие разговоры пассажиров и гул электродвигателей слились в один размазанный приглушенный шум. Шум постепенно и мягко растворился в темноте прикрытых глаз, и Серёга нырнул в сладкую дорожную полудрёму.

– Ну так что, давай собираться потихоньку? – разбудил Серёгу громкий голос на соседней скамейке. Серёга открыл глаза. «Где это мы? А, понятно – народу поубавилось, Вырицу проехали». На скамейке напротив зашевелились двое мужиков – таких же грибников, как и он сам. Похоже было на то, что выйти они собирались на платформе Слудицы.

– Да, интересно – что там сейчас делается? – сказал пожилой мужчина, сидящий возле окна. – Лет пять назад здесь по лесу можно было ходить вообще без проблем. Хочешь – налево, хочешь – направо… И никакой тебе воды! А в прошлом году пошли с сыном – так почти всё заболочено! И по старым тропам не пройти уже, пришлось круги нарезать… А мужики мне потом и рассказали – оказывается, бобры за последние пять лет этот лес как раз и облюбовали. Там же ручьи, да ещё речка Онза течёт. Вот и стали они плотины на ручьях да на речке строить, а лес-то и подтопило. Ну ничего, поглядим. Вроде дождей особых не было, может и нормально на этот раз будет. Ну, пошли?

   Мужики встали, достали с багажной полки рюкзаки и пошли к тамбуру. Вместе с ними в Слудицах вышли из электрички ещё несколько человек, но вся основная ударная группа грибного десанта пока ещё никуда не спешила. Народ начинал расходиться по садовым участкам, по рыбным да грибным местам начиная со станции Новинка. Часто электричка останавливалась на этой станции минут на пять-десять, пропуская встречный утренний пассажирский поезд, и мужики выходили из вагонов на перекур. Обратно никто не заходил до тех пор, пока на семафоре у головного вагона красный сигнал не сменялся на зелёный.

   Скоро Новинка осталась позади, и через полчаса электричка уже подъезжала к Чолово. Грибники и дачники постепенно вставали со своих мест, разминали уставшие за два с половиной часа ноги и доставали с багажной полки нехитрую поклажу. Кто-то из грибников уже из города всю дорогу ехал в резиновых сапогах. А кто-то, не желая парить в резине ноги, ехал в кроссовках или ботинках, а сапоги были уложены в рюкзаки. И пока электричка подъезжала к Чолово, минуя длинный открытый участок Озёрного болота перед озером Мочалище, некоторые личности предпочитали переобуться в сапоги прямо в электричке. Без сапог-то на Мшинке никуда, не походишь там особо без этой обувки…

   Серёга тоже ехал в кроссовках, жалея отмерявшие за многие годы уже не сотни, а многие тысячи километров ноги. И сапоги тоже были уложены в просторный шестидесятилитровый рюкзак. Но переобувался Серёга всегда на платформе, не желая никого смущать процессом наматывания портянок. Носки с сапогами он никогда не скрещивал. Портянки он привык носить ещё со службы в армии, и категорически считал их гораздо более удобными и практичными в лесных путешествиях, чем носки.