Мельница

Сергей Оболенский

Мельница

Вечером, когда уже почти стемнело, я вернулся домой с очередного не слишком удачного копа. Серым пятном на фоне закатного неба, застывшая в неясных своих очертаниях, стояла на самом краю деревни небольшая бревенчатая изба. Едва заметное в сумерках движение тёплого воздуха над трубой выдавало жизнь. В такт моим шагам протяжно скрипели ступени. Я открыл дверь и жар натопленной печи закрутил вокруг меня запахи, живущие внутри этого дома.

В темноте я медленно пробирался вдоль стены, нащупывая выключатель. Дед Егор, которого всегда интересовала моя добыча, свесил ноги с печи, посидел немного, привыкая к новой позе и щуря глаза от света, потом скатился на пол и поправляя густую бороду, потребовал:

– Ну ка, покажь!

Я стянул сапоги и прошёл в комнату. Жестяная коробка от старых советских конфет валялась где-то на дне рюкзака, и я долго искал её так, наощупь – но под рукой, как назло, оказывалась то фляга, то компас, то складной нож. Наконец я нащупал эту проклятую коробку и предъявил её содержимое к осмотру.

– Это чё за… – удивился дед, разглядывая – впрочем, не без любопытства, – мои трофеи. – Золотишко-то опять в земле осталось?

– Увы, – сказал я. – И серебро тоже. Что-то не везёт пока.

– Заставил старика прыгать, нехристь – проворчал он, возвращаясь на своё сакральное место. Печь, в несколько слоёв крытая лоскутным одеялом, затягивала и придавала сил – движения его были легки и в некотором смысле изящны.

Алый свет вечерней зари скользил по верхушкам деревьев и постепенно теряя силу, таял вдали, у горизонта. Медленно, словно в полусне, мимо дома проскрипела телега – соседские мужики возвращались с реки.

Сгущались сумерки и казалось, что вместе с темнотой и воздух становится плотней, словно застывая в своей суровой неподвижности.

Мы сидели на кухне и пили чай из трав, которые он сам насушил летом. Топилась печь; сухие дрова вспыхивали мгновенно, огонь вырывался сквозь приоткрытую заслонку и хватанув воздуха, нехотя возвращался в своё жизненное пространство.

Такого чистого покоя я не испытывал, пожалуй, никогда в своей жизни.

На столе всегда стояла бутылка самогона, хотя пил он мало, ну а я уже совсем завязал к тому времени – но это был атрибут обязательный, своего рода символ, место которого никогда не оспаривалось.

– Куда ездил-то сегодня, коли не секрет? – спросил он, поддерживая непрерывность нашей неспешной беседы.

В двух словах я примерно объяснил ему цель и смысл сегодняшнего путешествия. Он посидел, подумал немного. Тишина в доме была такая, что я слышал, как мышь скребется где-то в дальнем углу.

– Хорошие места, – сказал он наконец. – Только народу там перебывало пропасть. С такими же вот пищалками, как у тебя. Без малого, лет десять – как весна, уже бродят… Село-то большое там стояло, это верно. Богатое…

И задумался глубоко, погрузившись в свои воспоминания. Кто знает, может жила у него в этом селе молодая невеста, а после стала женой.

А может и не стала…

Утро выдалось хмурым, безрадостным. Я затемно ещё встал и тихонько собирался в дорогу. Дед спал, храпел с переливами, ворочался на остывшей за ночь печи – по ночам прихватывал морозец, и окна избы все были покрыты замысловатыми узорами. Стараясь не скрипеть, я умылся студёной водой из таза и начал готовить завтрак. Жареные на сале яйца скворчали на сковороде. Чайник закипал и призывно звенел крышкой.