ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ?

Сергей Котов

ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ?

Пролог: Карты мира, сложенные пополам

Я раскладываю на столе две карты.

Не для того, чтобы сравнивать.

Для того, чтобы понять:

кто кого окружил.

Одна – остров,

обведенный блокадой.

Не красным кружком —

колючей проволокой по воде,

авианосцами по периметру,

законами, запрещающими

торговать хлебом,

лечить детей,

менять лампочки.

Шестьдесят лет удавка

стягивается на горле,

а остров дышит,

потому что легкие

натренированы

не кислородом —

упрямством.

Посмотрите:

за пальмами – не проволока,

за пальмами – флот,

который сторожит,

чтоб никто не приплыл

с лекарствами,

с правдой,

с надеждой.

А люди все равно

стоят на Малконе,

смотрят на север

не с мольбой —

с презрением.

Они знают:

тот, кто душит,

боится.

Боится, что однажды

этот остров

покажет миру:

можно жить иначе.

Вторая карта —

распечатка со спутника.

Частный остров,

где другие законы.

Там закон один:

все продается.

И если продается детство —

значит, есть спрос.

Если есть спрос —

значит, это бизнес.

Если это бизнес —

значит, это свято.

Здесь пальмы растут

не из песка,

а из пачек долларов,

политых кровью,

которую не видно

на черном шелке.

Здесь ландшафтный дизайн

вылизан до стерильности,

чтобы запах смерти

не отвлекал

от десерта.

Я складываю карты вместе.

Теперь видно:

эти два острова —

не сообщающиеся сосуды,

не два берега одной реки,

не полюса одного магнита.

Это две вселенные,

которые никогда не встретятся,

потому что одна

живет по закону

«человек – брат»,

пусть и с перебоями,

пусть и под блокадой,

а другая —

по закону

«человек – цена».

И если я

переплыву

от одного

к другому,

я пересеку

не океан,

а границу,

которую капитал

провел

прямо

по живым.

Яхты плывут.

Они не знают,

что их компасы

давно сломаны —

стрелка дрожит

не между Гаваной и Майами,

а между совестью

и счетом в банке.

Одни плывут туда,

где их ждут

с распростертыми объятиями

и удавкой наготове.

Другие —

туда,

где объятий не будет,

но будет правда,

которая дороже.

Граждане!

Если вы держите в руках

эти листы —

не верьте

пунктирным линиям.

Земля не терпит лжи.

Она круглая.

И если где-то

пальма выросла

из крови,

то где-то

эта кровь

стала удобрением

для свободы.

Я убираю карты.

Пора в путь.

Не для того,

чтобы найти ответ.

Для того,

чтобы увидеть своими глазами:

что стоит,

а что сгнило,

что дышит,

а что провоняло

хлоркой

и безнадегой.

Часть первая. Остров Свободы: Крепость в океане

Глава первая. Гавана, которая выстояла

Я сошел на берег в полдень.

Солнце стояло над Малконом,

как расплавленный медный цент,

который не купит здесь ничего,

потому что здесь

не все продается.

Гавана дышала в лицо

сыростью и солью,

запахом черных бобов,

которые варятся на медленном огне

в глубине патио,

и запахом бензина —

дефицита,

который научили

экономить.

Колониальные особняки —

старухи с обвалившимися щеками,

их лепнина осыпается на тротуары,

как пудра с лица умирающей графини.

Но посмотрите им в глаза —

в проемы окон:

там нет стыда за ветхость.

Там вызов.

«Мы стоим», – говорят они, —

мы стоим, несмотря на то,

что полмира старалось

нас свалить».

Балконы держатся на честном слове

и на вере,

что завтра будет не так,

как вчера,

а лучше.

Потому что хуже —

когда тебя душат,

уже было.

И это пережили.

А по мостовым —

американские лайнеры пятидесятых,

выкрашенные в кислотные цвета:

розовый, бирюзовый, оранжевый.

«Шевроле» и «Плимуты»

с двигателями,

перебранными руками

сантехников и поэтов.

Они сверкают хромом,

как новенькие,

но пахнут внутри

не бензином и тоской,

а бензином и гордостью:

мы их починили,

мы их сохранили,

мы не дали им сгнить,

как сгнивают люди

в очереди за прибылью.

Кабриолет цвета спелой гуайявы

остановился у набережной.

Водитель, негр в соломенной шляпе,

крикнул:

– Амиго! Садись,

прокачу по временам,

которых нет!

Я засмеялся и сел.

Ветер рвал рубашку,

пока мы летели

мимо разрушенных арок

и свежевыкрашенных фасадов,

мимо детей,

гоняющих мяч на площади Революции,

мимо очередей за хлебом,

которые вьются, как змеи,

но змеи эти

не ядовиты —

они просто ждут.

Ждут, когда кончится блокада,

когда приплывут корабли

не с войной,

а с мукой.

– Сколько лет блокаде? —

спросил я у водителя.

Он обернулся,

усмехнулся золотым зубом:

– Шестьдесят.

А мы все ездим.

Видишь? —

он хлопнул по рулю,

и руль отозвался

гулким железным стоном.

– Эта машина старше меня.

И старше блокады.

И моложе нашей веры.

Мы остановились у «Эль Флоридиты».

Бар стоял на месте уже сто лет,

и кондиционеры выстудили внутри

вечную осень.

За стойкой – китаец с лицом Будды,

он протирал бокалы так медленно,

будто отмерял время

между жизнями.

В углу, у стены,

увешанной фотографиями,

сидел он.

Белая борода, свитер даже в жару,

глаза – рыболовные крючки,

зацепившиеся за что-то

на самом дне.

Хемингуэй.

Не призрак упадка,

а иностранец,

который понял правду

раньше многих.

– Садись, – сказала тень.

Голос скрипел,

как несмазанная лебедка.

– Ты думаешь, я умер?

Нет, старина,

я просто жду,

когда кончится этот

дурацкий спектакль

с блокадой.

Я видел их всех.

Фидель заходил после Сьерры,

заказывал молоко, как ребенок.

Че стоял вон там, у стойки,

пил кофе и смотрел на карту мира.

Они хотели переделать мир.

А мир в это время

заказывал еще одну порцию дайкири

и плел сети,

чтобы удушить этот остров.

Тень исчезла.

Остался только недопитый бокал

и фотография на стене:

бородач с папиросой,

рядом – рыба-меч,

которая весит больше,

чем вся американская пропаганда.

Я вышел на улицу.

Ночь стояла в переулках Гаваны-Вьеха,

густая, как патока.

Фонари светили вполнакала —

экономия.

Но из открытых дверей кафе

лилась музыка,

и в ней не было тоски.

В ней была ярость.

Ярость жизни,

которую не сломать

ни блокадой,

ни голодом,

ни годами.

У стены сидел старик.

Негр, кожа – как старый портфель,

руки – корни мангровых деревьев,

державшие когда-то мачете.

Он сидел на перевернутом ящике

и смотрел, как луна

карабкается по фасаду собора,

цепляясь за каждую статую.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Добрый, – ответил он.

– Если ты не ждешь,

что тебе подадут

свободу на тарелке.

Свободу берут сами.

Или не берут.

Мы взяли.

И теперь платим.

Шестьдесят лет платим.

Но это лучше,

чем продаваться.

Он похлопал по ящику рядом.

Я сел.

– Я рубил тростник, —

сказал он, глядя прямо в стену.

– Пятьдесят лет.

Сын рубил.

Внук уже не рубит —

он в Майами стрижет газоны

и шлет нам деньги.

Деньги – это хорошо.

Но газоны в Майами

политы слезами тех,

кто не выдержал.

А тростник здесь

полит потом тех,

кто выстоял.

Ты знаешь, какой он,

сахарный тростник?

Он выше человека.

Он режет руки, если не знаешь,

как взять.

Но когда он горит на плантациях —

это красиво.

Очень красиво.

Огонь бежит по полю,

трещит, черный дым валит до неба.

Мы жгли тростник перед уборкой,

чтобы легче было.

И стояли в дыму, с мачете,

и пели.

– Что пели?

– спросил я.

Старик посмотрел на меня

и вдруг запел тихо,

скрипуче:

"Cuando vine a la zafra,

me dijeron, me dijeron…

Cuando vine a la zafra,

me dijeron que era pa'l porvenir…"

– Это про будущее, – сказал он.

– Нас позвали на заготовку

ради будущего.

Ради того, чтобы дети

не знали голода.

И мы рубили.

Рубили так, что руки отнимались.

А будущее пришло.

Не такое, как обещали.

Труднее.

Злее.

С блокадой.

С голодом.

С очередями.

Но это наше будущее.

Мы его выбрали.

И его у нас не отнять.

Он встал,

разминая затёкшие ноги.

Колени хрУстнули, как сухие ветки.

–Ты иди, – сказал он.

– Иди, смотри.

Понюхай наш воздух.

Он пахнет морем,

тростником и тем,

что не сдАлось.

А завтра приходи на Малекон.

Там все старики сидят

и смотрят на воду.

Мы не ждем чуда.

Мы смотрим на врага.

Чтобы он знал:

мы помним.

Всё помним.

Каждый выстрел.

Каждый запрет.

Каждое лекарство,

которое не доплыло.

Мы помним —

значит, мы живы.

Он ушел, растворился в арке,

оставив после себя

запах дешёвого табака

и тот странный золотой блеск

во тьме.

Я остался на площади.

Часы на соборе пробили полночь.

Двенадцать ударов,

как двенадцать лет блокады,

которые уже были,

и еще сорок восемь,

которые будут,

но остров стоИт.

В гостинице, куда я приду под утро,

на стене будет висеть портрет Че

с надписью:

«Hasta la victoria siempre».

До победы всегда.

Не «если»,

не «когда-нибудь»,

а «всегда».

Потому что путь к победе

и есть победа,

если ты не свернул.

Глава вторая. Блокада. Баллада о кислороде

Я вышел на Малекон утром.

Волны били в стену,

как годы бьют в гранит терпения.

Старики сидели на парапете,

смотрели на север,

где за горизонтом

стояла империя,

которая не может простить

одного:

что нашлась земля,

сказавшая «нет».

Один из них,

с лицом, изрезанным морщинами,