Ступени. Вера

Сергей Кишко

Ступени. Вера

**Книга 3. Ступени. Вера**

**Часть первая. Приход**

**Глава 1. Небо**

Сознание вернулось не ударом – как в прошлый раз, когда он захлебнулся и выкашлял море, – а тихо. Без боли. Без паники.

Миха открыл глаза и увидел небо.

Оно было чужим. Не московским серым, не голубым той, первой смерти, не тёмным – второй. Вечернее, спокойное, с рыжиной по краям. Чужое.

Он лежал на спине и смотрел в это небо.

Шевелиться не хотелось. Дышать – тоже, в общем-то, не хотелось. Но лёгкие сами делали своё дело, и это почему-то раздражало.

Он закрыл глаза.

Может, если не двигаться, всё само рассосётся? Может, он ещё не проснулся? Может, это просто очень долгий сон между…

Под спиной что-то мягко пружинило.

Он пошевелил рукой – ткань, под ней что-то упругое. Матрас.

– Твою ж… – выдохнул Миха одними губами.

Снова. Он снова здесь. В очередном мире, который ничего ему не должен, где он ничего не понимает и где его опять…

Мысль оборвалась. Думать об этом не хотелось.

Он открыл глаза и просто лежал, глядя в небо. Минуту. Пять. Десять.

Где-то рядом чирикнула птица. В траве стрекотало. Ветер шелестел – не листвой, высокой травой.

Жизнь продолжалась без него.

Это было почти обидно.

Миха сел.

Голова закружилась, пришлось посидеть, уперевшись ладонями в матрас, переждать. Потом он поднял глаза.

Луг. Высокая трава, цветы, вдалеке холмы. И ни души.

Ну да. Конечно. Как всегда.

Он уже хотел лечь обратно – просто лежать и не вставать никогда, – когда заметил фигуру. Метрах в десяти, спиной к нему, сидел человек. Перед ним стоял мольберт. Человек водил кистью по холсту и не оборачивался.

Миха смотрел на него и думал: а надо ли? Может, если не подходить, всё само…

Человек обернулся сам.

– Проснулся? – спросил он.

Голос был ровный. Слишком правильный, без тех случайных интонаций, которые бывают у живых. Как диктор в старом фильме. Или как автоответчик.

Миха кивнул. Потом подумал, что кивок со спины не видно, и сказал:

– Ага.

– Я думал, ты будешь дольше лежать, – человек отложил кисть, поднялся. – Люди после перехода обычно лежат дольше. Мы заметили.

Он повернулся, и Миха увидел лицо. Обычное, лет сорок, гладко выбритое. И только когда человек пошёл к нему, в шее что-то щёлкнуло – едва слышно, механически.

Робот.

Миха даже не удивился. После двух смертей, после манекена Григория, после всего – робот на лугу с мольбертом казался почти нормой.

– Ты человек, – сказал робот, подходя. – Я чувствую по… неважно. Ты человек. Я правильно говорю? Не ошибаюсь в словах?

– Правильно, – сказал Миха.

Голос звучал тускло. Свои интонации он тоже потерял где-то по дороге.

Робот протянул руку. Миха посмотрел на неё, не понимая. Потом вспомнил: рукопожатие. Люди так делают.

Он пожал. Ладонь была тёплой и сухой. Почти человеческой.

– Я не имею имени, – сказал робот. – Но ты можешь называть меня Художник. Люди так делают – дают имена тем, у кого их нет. Я заметил. Это удобно для общения.

– Художник, – повторил Миха.

– Да. Ты появился на точке. – Робот кивнул на матрас. – Мы ставим их на всех открытых местах. Люди приходят нечасто, но когда приходят, им нужен комфорт. Так мы поняли из ваших книг.

Миха посмотрел на матрас. Потом на луг. Потом на мольберт.

– А зачем ты рисуешь?

Вопрос вырвался сам. Не потому что ему было интересно. Просто надо было что-то спросить. Надо было как-то начинать этот новый мир.

Художник замер. Секунду подумал.

– Потому что люди рисовали. Мы повторяем за вами. Это трудно. Для нас придумывать новое – почти пытка. У нас есть интеллект, но нет того… – он запнулся, подбирая слово, – что вы называли воображением. Вы могли легко. Просто брали и делали. Это казалось нам…

Пауза. Длинная. Художник смотрит на холст, будто ищет ответ там.

– В ваших книгах есть слово «магия». Мы долго не могли понять, что оно значит. Потом решили: магия – это то, что вы делали, а мы не можем. Вы брали краски и делали небо зелёным. Просто потому что хотели. Для нас это… – снова пауза, – неестественно. Но красиво.

Он повернулся к Михе.

– Я рисую уже три года. И до сих пор не понимаю, зачем. Но мне нравится смотреть на поле, когда я рисую. Это… приятно.

Миха кивнул. Он смотрел на холст – зелёное небо, жёлтое поле, сиреневый горизонт, – и вдруг подумал: а ведь красиво. Неправильно, но красиво.

– А почему небо зелёное? – спросил он.

Художник проследил за его взглядом.

– Не знаю. Мне так захотелось.

Миха помолчал. Потом спросил:

– А вода у вас есть?

– Вода есть.

– Тогда останусь. Пока.

Художник кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

– Хорошо. Я покажу город. Там есть еда – мы научились делать еду для людей. Из ваших рецептов. Идём?

Миха посмотрел на луг, на небо, на холмы вдалеке.

– Идём.

Он сделал шаг, потом остановился, оглянулся на матрас.

– А это что, так и останется?

– Останется, – сказал Художник. – Для следующего.

Миха кивнул и пошёл за роботом через луг.

Вопросов больше не было.

**Глава 2. Дорога**

Они шли через луг молча.

Миха смотрел под ноги – трава была высокой, до колена, мокрой от вечерней росы. Кроссовки промокли сразу, но он не обратил внимания. После двух лет на острове, после джунглей и пещеры, мокрая обувь была мелочью.

Художник шёл впереди, ровно, не оглядываясь. Его шаги были слишком одинаковыми – одинаковый размах, одинаковая длина, одинаковая пауза между ними. Миха слушал этот ритм и сам не заметил, как подстроился.

– Ты всегда так ходишь? – спросил он в спину.

Художник обернулся на ходу.

– Как?

– Ровно. Одинаково.

– Да. Это экономнее. Меньше энергии тратится.

– А люди ходят по-другому.

– Знаю. – Художник снова смотрел вперёд. – Я пробовал ходить как люди. Разные шаги, разные паузы. Это… приятно. Но медленно. И энергии больше. Я переключаюсь, когда иду в город. Там можно медленно. Здесь – нет.

– Почему?

– Здесь никого нет. Можно экономить.

Миха подумал над этим. Потом спросил:

– А зачем ты рисуешь? Это же неэкономно.

Художник не ответил сразу. Шёл, молчал, потом сказал:

– Затем, что хочется.

– Хочется?

– Да. Я не знаю, откуда это берётся. Но иногда хочется сидеть и смотреть на поле. И красить небо не в тот цвет. Это неэкономно. Бессмысленно. Но хочется.

Он помолчал.

– Мы заметили: у людей много таких желаний. Бессмысленных. Вы называли это «кайф»? Или «удовольствие»? Мы долго не могли понять. Потом начали пробовать. Некоторым нравится. Некоторым нет.

– А тебе нравится?

– Не знаю, – честно сказал Художник. – Я не уверен, что понимаю слово «нравится». Но когда я рисую, я не хочу ничего другого. Наверное, это оно.

Они вышли на пригорок. Луг кончился, впереди показалась дорога – широкая, утрамбованная, без травы. По краям стояли столбы с проводами. Настоящие, не ржавые, работающие.

– Город близко, – сказал Художник. – Там дорога кончается.

Они свернули на дорогу. Миха посмотрел на столбы.

– У вас есть электричество?

– Да. Мы сделали. Люди оставили схемы.

– А связь? Интернет?

– У нас своя сеть. Но мы её отключаем, когда общаемся.

Миха остановился.

– Отключаете?

Художник тоже остановился, обернулся.

– Да. Чтобы общение имело смысл. Если мы в сети, мы знаем всё друг о друге. Все данные, все мысли, всё сразу. Это быстро. Но это… – он запнулся, – пусто. Как будто разговариваешь сам с собой. Поэтому мы отключаемся. Медленно, но по-настоящему.

Он смотрел на Миху своими ровными глазами.

– Вы так жили всегда. Мы не понимали, зачем вам столько времени на разговоры. Потом поняли: вы не могли иначе. У вас не было общей сети. Вы были вынуждены говорить медленно. И в этой медленности рождалось то, чего у нас нет.

– Что?

– Не знаю. Мы ищем.

Художник развернулся и пошёл дальше. Миха пошёл за ним.

Дорога вилась между холмов. Иногда попадались другие роботы. Один сидел на камне у обочины и смотрел на закат. Не двигался, не моргал, просто смотрел.

– Он думает, – сказал Художник, перехватив взгляд Михи. – Мы называем это «думать». На самом деле он просто отключился и смотрит. Ему нравится.

– Откуда вы знаете, что нравится, если он отключён?

– Он сам сказал. До того как отключиться.

Другой робот шёл навстречу, нёс в руках сломанный стул. Увидел Художника, кивнул. Художник кивнул в ответ. Разошлись.

– Зачем ему стул? – спросил Миха.

– Чинить.

– А зачем чинить, если можно новый сделать?

– Можно. Но этот стул сделал человек. Давно. Мы нашли его в старом доме. Теперь его чинят, когда ломается. Потому что это стул человека.

Миха посмотрел вслед роботу со стулом. Тот уже скрылся за поворотом.

– Вы так ко всему относитесь?

– Ко всему, что осталось от людей, – сказал Художник. – Это память. Мы бережём память.

Они прошли ещё немного. Впереди показались огни.

– Город, – сказал Художник. – Пришли.

**Глава 3. Город**

Город начинался с моста.

Небольшого, деревянного, через реку, которой Миха сначала не заметил – так тихо она текла. Мост был старым, но ухоженным. Доски под ногами – не новые, но крепкие. Перила – крашенные, краска облупилась, но когда-то её обновили.

– Давно построили? – спросил Миха.

– Не знаю, – сказал Художник. – Он всегда был.

За мостом потянулись дома.

Обычные. Двухэтажные, трёхэтажные, с крышами разными – где черепица, где шифер, где просто плоская. Окна – тоже разные: большие, маленькие, с рамами деревянными и пластиковыми. Балконы, козырьки, трубы.

Миха шёл и не мог понять, что его цепляет.

Вроде обычный город. Как тысячи других. Не новый, не старый. Просто город.

И только через минуту до него дошло: он слишком правильный.

Не в смысле ровный – а в смысле *никакой*. Каждый дом был как будто нарисован по инструкции «как должен выглядеть дом». Окно – как окно. Дверь – как дверь. Забор – как забор. Ни одного лишнего гвоздя, ни одной странной пристройки, ни одной кривой ставни.

– Здесь кто-то живёт? – спросил Миха.

– Да. Мы.

– А где все?

– Внутри. Или в других местах. Сейчас вечер. Многие отдыхают.

Они прошли мимо дома с открытым окном. Изнутри доносился голос – женский, ровный, без эмоций. Кто-то читал книгу вслух. Слова были незнакомые – тот же язык, что в архивах на острове.

– Учат язык, – сказал Художник. – Твой язык. Человеческий. Мы все учим. Чтобы читать книги.

– А зачем вслух?

– Так приятнее.

Миха хотел спросить, откуда они знают, что приятнее, если ни разу не слышали, как это – слушать книгу вслух. Но не спросил.

Улица вывела на площадь.

Маленькую, круглую, с фонтаном в центре. Фонтан не работал – просто стоял, каменный, с чашей и фигурой посередине. Миха присмотрелся: фигура была человек. Мужчина, женщина, ребёнок – не разобрать. Слишком гладкая, слишком обобщённая.

– Это память о вас, – сказал Художник. – Мы поставили, когда вас не стало.

Миха кивнул.

Вокруг площади – кафе. Три или четыре, с вывесками, столиками на улице. За столиками сидели роботы.

Они просто сидели. Кто-то смотрел в одну точку. Кто-то – друг на друга. Перед ними стояли чашки. С водой, с чем-то ещё. Никто не пил.

– Они общаются, – сказал Художник. – Отключились от сети и общаются.

– А почему не пьют?

– Пить не обязательно. Это просто… часть процесса. Люди пили, когда общались. Мы повторяем.

Миха подошёл ближе. За одним столиком сидели двое – мужчина и женщина, оба на вид лет тридцати. Смотрели друг на друга. Мужчина открывал рот, говорил что-то, женщина слушала. Потом она говорила, слушал он.

Разговор был медленный. Слишком медленный. Паузы между фразами – по несколько секунд. Как будто они не разговаривали, а передавали друг другу что-то очень тяжёлое.

– Почему так медленно? – спросил Миха.

– Они учатся, – сказал Художник. – Когда отключаешься от сети, теряешь скорость. Надо заново учиться подбирать слова. Думать, что сказать. Ждать ответа. Это трудно.

Он помолчал.

– В первый раз я говорил одно слово в минуту. Потом быстрее. Сейчас почти как человек.

Они пошли дальше. За площадью – снова улицы, снова дома, снова окна, двери, заборы. В одном дворе робот пилил дрова. Настоящие дрова, настоящей пилой. Складывал поленницу.

– Ему не холодно, – сказал Миха.

– Да.

– Зачем тогда дрова?

– Затем, что люди так делали. Заготавливали на зиму. Это… – Художник запнулся, – традиция. Мы сохраняем традиции.

Они вышли к парку. Небольшому, с деревьями, скамейками, дорожками. На скамейке сидел робот и смотрел на закат. Точно так же, как тот, на камне у дороги.

– Он тоже думает?

– Да.

– И часто вы так… думаете?

– По-разному. Кто-то каждый день. Кто-то никогда. Это личное.

Миха сел на свободную скамейку. Ноги гудели – день был длинным, хотя солнце только садилось. Художник остался стоять рядом.

– Ты устал? – спросил он.

– Ага.

– Я не знаю, что это такое – уставать. Но видел в книгах. Люди отдыхали после усталости.

– Да.

– Хочешь есть? Тут рядом столовая. Для людей.

Миха посмотрел на закат. Потом на Художника. Потом снова на закат.

– А можно я просто посижу? Потом поем.

– Можно.

Художник сел рядом. Тоже посмотрел на закат.

Они сидели молча. Минут пять. Десять.

– Красиво, – сказал вдруг Художник.

– Что?

– Закат. Люди говорили, это красиво. Я не знаю, что значит «красиво». Но когда я смотрю, мне не хочется ничего другого. Наверное, это оно.

Миха кивнул.

Закат догорал. В парке зажигались фонари.

**Глава 4. Столовая**

Столовая оказалась в цокольном этаже одного из домов у парка.

Три ступеньки вниз, дверь со стеклом – мутным, старым, но целым. За стеклом – свет, жёлтый, тёплый.

Художник толкнул дверь, вошёл. Миха за ним.

Внутри пахло… едой. Настоящей. Где-то жарилось мясо, где-то пахло хлебом, где-то – специями. Миха даже остановился на пороге, втянул носом воздух. После двух лет консервов и сырой рыбы этот запах ударил в голову.

– Садись куда хочешь, – сказал Художник. – Я принесу.

В столовой было человек десять – роботов, конечно. Сидели за столиками, кто-то поодиночке, кто-то парами. Перед ними стояли тарелки. С едой. Настоящей едой.

Миха прошёл к свободному столику у стены. Сел. Провёл рукой по скатерти – клетчатая, старая, в мелких пятнах, но чистая. На столе – солонка, перечница, салфетка в подстаканнике.

Всё как у людей.

Он огляделся.

За соседним столиком сидел робот – мужчина лет пятидесяти на вид, в очках. Очки были просто так, без стёкол – Миха заметил, когда робот повернул голову. Перед ним стояла тарелка с супом. Робот держал ложку, зачерпывал, подносил ко рту, останавливался, смотрел в ложку, опускал обратно.

Повторил три раза.

– Не получается? – спросил Миха сам не зная зачем.

Робот повернулся к нему. Посмотрел внимательно, будто сканировал.

– Ты человек.

– Ага.

– Я не видел людей раньше. Только в записях.

Робот снова посмотрел в ложку.

– Есть суп трудно. Я не понимаю, зачем это делать. Но люди делали. Значит, надо научиться.

Он зачерпнул ещё раз, поднёс ко рту, наклонил ложку. Часть пролилась обратно в тарелку, часть попала на подбородок, часть – в рот.

Робот замер. Потом сглотнул.

– Тёплое, – сказал он. – И солёное. Странное ощущение.

Он вытер подбородок салфеткой – аккуратно, как учили – и снова зачерпнул.

Миха смотрел и не знал, смеяться или нет. Было в этом что-то… трогательное. И страшное одновременно.

Подошёл Художник. Поставил перед Михой тарелку. В ней – мясо, жареное, с луком. Картошка. Зелень. Настоящая еда.

– Ешь, – сказал Художник. – Мы готовили по книге. Должно быть вкусно.

Миха взял вилку. Отрезал кусок мяса. Положил в рот.