Глупость

Сергей Дроздов

Глупость

Предисловие, которое, возможно, следовало бы напечатать мелким шрифтом, или О тайном правлении миром сего

Господа читатели! Или вы, может статься, уже не господа, а так, неопределившиеся тени в переулке, ведущем от скуки к отчаянию? Вы держите в руках не просто книгу. Вы держите, позвольте вам доложить, диагноз. И не кому-нибудь, а всему роду человеческому, в лице коего, смею уверить, и вы сами имеете честь (или бесчестие) пребывать.

Вы ожидаете, вероятно, повествования о каком-нибудь несчастном дурачке, юродивом, что бродит по страницам, вызывая снисходительную усмешку? Ошибка, господа, коренная и роковая ошибка! Глупость, о которой пойдёт речь, – отнюдь не частный недостаток, не жалкий изъян отдельного экземпляра. Она – среда. Она – тот самый воздух, коим мы все дышим, тяжкий, спёртый, пропитанный миазмами самодовольства и грошовых истин. Она – всеобщая, всемирная, глобальная система.

Вспомните-ка: разве не из её мутных источников рождались все великие затеи, облачённые в мундиры прогресса, но пахнущие, прости Господи, серой и пустотой? Разве не она шептала на ухо всем нашим «героям», от мелкого чиновника до вершителя судеб, что их бред – есть светоч истины, а их жадность – высшая добродетель? Она – не отсутствие ума. О нет! Это куда страшнее. Она – извращённое применение оного. Это когда ум, данный, быть может, и от Бога, обращается на то, чтобы с неопровержимой, математической точностью доказать самому себе, что дважды два – пять, а чёрное – есть самый что ни на есть чистый белый цвет. И не просто доказать, а заставить в это поверить всех вокруг, карая сомневающихся праведным гневом идиота.

Герои сего романа – не какие-нибудь марсиане. Они – вы, я, наш сосед, наш начальник, вся эта вереница призраков, мелькающих за окном. Это Иван Петрович, свято уверенный, что мир сошёл с ума, и лишь он один пребывает в здравии рассудка. Это чиновник, подписывающий бумагу, смысла коей не понимает, но вид коей ему чрезвычайно лестен. Это пророк, изобрётший новую религию из обрывков газет и позавчерашних снов. Это вы сами, читатель, в ту самую минуту, когда, прочтя сии строки, махнёте рукой и скажете: «Ну, это, конечно, преувеличение. Вздор. Со мной-то такого не бывает».

Ах, как бы не так! Она, Глупость-то, именно тем и сильна, что не признаёт себя. Она носит маски: Убеждения, Карьеры, Патриотизма, а иной раз и самой что ни на есть Гениальности. Она проникает всюду, как чёрный кот Бегемот сквозь форточку, и устраивается в кресле, развалившись, как хозяин. Она правит бал, господа! И бал этот – вся наша жизнь, с её фантасмагорией успехов, трагедией потерь и водевилем ежедневных решений.

Так что будьте осторожны, раскрывая эту книгу. Вы не просто начнёте читать историю. Вы узнаете её. Узнаете в гримасах персонажей, в абсурде ситуаций, в том странном, щемящем смехе, что рождается не в животе, а где-то в области души, – узнаете знакомые, до боли родные черты. Черты нашего общего, невыдуманного лица.

Автор же сего труда (если он, конечно, существовал, а не явился нам всем коллективной галлюцинацией) не ставил себе цели кого-либо поучать или спасать. Нет. Он лишь, как добросовестный, хотя и отчаянно помешанный на своей идее доктор, вывесил на всеобщее обозрение рентгеновский снимок нашей внутренней, сокровенной сути. И на снимке этом, увы, не обнаружилось ни благородных костей, ни поэтических изгибов. Обнаружилась лишь причудливая, пугающая пустота, принимающая самые что ни на есть осмысленные формы.

Итак, приготовьтесь. Перед вами – зеркало. Загляните в него. Если, конечно, осмелитесь.

Ваш покорный слуга (а также, возможно, соучастник),

Составитель сих беспокойных строк.

Глава первая. Гордыня, или Всемирная контора по выдаче истин в последней инстанции

В одном городе, который мог быть столичным, а мог быть и уездным – да что там, он был вселенским, ибо вся вселенная для жителя его умещалась меж казённой палатой да бульваром, – жили-были три брата. Не братья Карамазовы, нет. Те хоть страсти изживали. А эти – убеждения. И звали их: Степан, Петр и Иван.

Отец их, мелкий чиновник, отошёл в мир иной, оставив в наследство не капитал, а принцип: «Чтоб не быть последним, объяви себя первым. А ежели объявил – стой на своём, как швейцар у дверей клуба, даже если клуб сгорел дотла». И каждый из братьев понял этот завет по-своему, возведя его в степень абсолютной, неопровержимой истины. Ибо корень их гордыни был не в силе, не в таланте, а в глубокой, непробиваемой, систематической глупости, принявшей облик непоколебимой правоты.

Степан, брат старший, был глуп торжественно и фундаментально. Он почитал себя философом. Не читал книг – боялся найти там мысль сильнее своей. Он высиживал истины в себе, как курица яйцо, и, наконец, снёс однажды: «Всё в мире есть Число, и Число это – Три». Почему три? А потому что святая троица, три измерения, три брата наконец! Всё, что не укладывалось в Три, он объявлял ересью и насильно втискивал. Жена родила двоих? Жди третьего, ибо без третьего – не жизнь, а ошибка в вычислении. Обед из двух блюд? Недообед! Он с важностью сановника, приложившего печать, изрёк: «Человек состоит из Духа, Тела и Чина. Самый главный – Чин». И с тех пор все его беседы сводились к подведению собеседника под эту аксиому. Он построил в голове своей Всемирную Контору, где был единоличным директором, кассиром и курьером, разносящим циркуляры о всеобщности Трёх. Глупость его была монументальна, как гранитный истукан. Он не спорил – он вещал. И мир для него был не тайной, а простым, как три копейки, отчётом, который он уже подписал.

Петр, брат средний, был глуп злобно и практично. Он служил. Не просто где-то, а в некоем Присутственном месте, которое было для него центром мироздания. Его истина родилась из бумаги, чернил и канцелярской сургучной печати. Она звучала так: «Всё, что не оформлено на гербовой бумаге и не завизировано в трёх инстанциях, – не существует». Любовь? Существует лишь после подачи прошения и регистрации. Страдание? Приложите справку. Совесть? Внештатная единица, не предусмотренная табелем о рангах. Его гордыня зиждилась на вере в то, что он – живое воплощение Порядка, тот самый винтик, который и крутит весь механизм. Он презирал Степана за бесполезные абстракции. «Твоё "Три" – где резолюция? Где исходящий номер?» – спрашивал он. Глупость его была активна, агрессивна. Он ненавидел всё живое, трепетное, не укладывающееся в параграф, и в этой ненависти черпал своё право судить и рядить. Его Контора – была реальным столом в реальном учреждении, откуда он, как паук, раскидывал паутину предписаний, чтобы поймать в неё хаос жизни и высушить его в протокол.

Иван же, брат младший, был глуп страстно и болезненно. Он почитал себя «мыслящим существом», «жертвой идеи». Идею он, правда, выбрал не сам – подхватил, как моду, как последний крик. То была идея «Всемирной Справедливости, достигаемой немедленно и любыми средствами». Но вот беда: людей он терпеть не мог. От их запаха, смеха, мелких забот у него сводило скулы. Его гордыня была гордыней мученика, вознёсшего себя на костёр собственного ума. Он обожал говорить «мы» («Мы, передовые люди…»), но под этим «мы» разумел лишь себя, зеркало и свои бессонные мысли. Он составлял в уме планы переустройства вселенной, но не мог переставить мебель в своей комнате, ибо это было «мещанство». Он готов был любить всё человечество, но ненавидел разносчика, который будил его по утрам. Его глупость была самой опасной – романтической. Он возвёл своё неумение жить, свою душевную лень и презрение в высокий трагический принцип. Его Контора по выдаче истин была похожа на тайную секту с одним единственным адептом – им самим. Он выдавал ордера на осуждение целых сословий, подписывал смертные приговоры прошлому и будущему, сидя в дешёвом халате и попивая холодный чай.

И вот однажды сошлись они, три брата, за столом, дабы обсудить наследство – старый отцовский комод. Но комод был лишь предлогом. Каждый пришёл, чтобы утвердить свою истину как единственно верную.

– Братья! – начал Степан, возведя очи горе. – Дело не в комоде. Дело в принципе. Всё троично. Значит, и комод мы должны разделить на три равные смысловые части.

– Вздор! – отрезал Пётр, постучав костяшками пальцев по столу. – Не существует никаких «смысловых частей». Существует опись имущества, акт оценки и нотариальное раздельное свидетельство. Всё остальное – фантазизм.

– Какие жалкие мелочи! – заломил руки Иван. – Вы тщитесь делить ветхую рухлядь, когда мир стонет под игом несправедливости! Сжечь этот комод – вот достойный акт! Превратить его в костёр, освещающий путь к новой жизни!

Они спорили до хрипоты, до озверения. Каждый с неистовством, достойным титанов духа, доказывал свою правоту. И чем яростнее звучали их доводы, тем явственнее проступала сквозь них одна и та же основа – непоколебимая, самовлюблённая глупость. Они не слышали друг друга. Они не пытались понять. Они вещали. Их гордыня была броней, спасавшей их хрупкое, убогое внутреннее содержание от соприкосновения с чужим, сложным, реальным миром.

В итоге комод так и остался неразделённым. Но братья разошлись в страшной, ледяной злобе. Не потому, что были обижены. А потому, что каждый увидел в других кощунственное отрицание своей всемирной Конторы. Это было хуже, чем личная обида. Это было покушение на миропорядок.

Так, с этой ссоры, всё и началось. Семя глупости, удобренное гордыней, упало в почву их душ и дало первые всходы. Каждому предстояло теперь пронести свою «истину» через жизнь, как крест, и возрастить её до размеров собственной катастрофы. Ибо глупость, возведённая в принцип и облачённая в гордыню, – не останавливается. Она развивается. Взрослеет. И требует жертв.

Контора открылась. Приём посетителей – то есть, всего остального человечества – объявлен.

Глава вторая. Алчность, или Скотский подход к вопросу о бессмертии души

Ссора из-за комода, как кислота, разъела последние родственные связи. Братья разбежались по своим углам, каждый накрепко захлопнув дверь своей Всемирной Конторы. Но странная вещь: отринув живое родство, они с каким-то болезненным жаром ухватились за идею наследства. Не за конкретные табуретки, а за саму призрачную материю владения. Комод, этот уродливый ореховый монстр с бронзовыми набалдашниками, стал для каждого осью, вокруг которой завертелся новый, более низкий и более жуткий виток их глупости.

Ибо что есть алчность, как не гордыня, опредметившаяся? Если в первой главе они жаждали владеть Истиной, то теперь им захотелось, чтобы эта Истина имела вес, объём, слышала звон и могла быть запрятана в сундук. Их глупость, до того парящая в абстракциях, спустилась с небес на землю и принялась копошиться в сундуках.

Степан, философ числа Три, начал коллекционировать… тройки. Но не живые, а застывшие. Три медных пятака одного года. Три идентичные пуговицы от мундиров разных ведомств. Трехногого пса, которого он подобрал и гордо именовал «живым доказательством своей системы». Его квартира превращалась в склад абсурда. Самой ценной его находкой стала трёхрублёвая ассигнация старого образца. Он вставил её в рамку и повесил над кроватью, как икону. Он не тратил её, нет! Он молился на неё, как на святую Троицу в банковском выражении. Его алчность была мистической, нумерологической. Он копил не богатство, а доказательства. Каждая вещь, связанная с цифрой три, была для него кирпичиком в храме его гения. Он ссорился с торговками на рынке, требуя, чтобы те продавали ему яйца и огурцы исключительно тройками, а не парами или десятками. Мир стал для него гигантской кладовой, где он искал и требовал свою троичную дань. Глупость его обрела плоть и начала вонять нафталином.

Пётр, апостол гербовой бумаги, пошёл иным путём. Он понял: истинная сила – не в идеях, а в документах на владение. Он заперся в своей канцелярии и начал великое дело: составление полного реестра своей жизни. Он писал и требовал бумаги:

– Справку о беспорочном испражнении мысли с 1881 по 1890 год.

– Акт осмотра и одобрения собственных убеждений комиссией в составе его же.

– Дубликат метрического свидетельства, но с золотым тиснением, ибо оригинал казался ему недостаточно торжественным.

Но венец его алчности был иным. Узнав, что у старого помещика в их губернии есть редкая, коллекционная печать с двуглавым орлом, употреблявшаяся при Екатерине, Пётр возжелал её. Не для продажи. О нет! Для того, чтобы, приложив её к обычной промокашке, ощутить доказанную, запечатанную древность собственного бытия. Его алчность была архивной, бюрократической. Он хотел присвоить не деньги, а вес, санкционированный историей и параграфом. Он предложил помещику обмен: печать на безупречно составленную родословную, доказывающую, что помещик происходит от Рюрика (Пётр был готов подделать её за две ночи). Его глупость, облачённая в мундир, теперь жаждала нацепить на себя все мыслимые и немыслимые регалии, даже если их приходилось выписывать самому себе. Он копил не вещи, а права на них, даже если прав этих никогда не предъявит.

Иван, борец за светлое будущее, был самым сложным случаем. Он презирал «мещанский хлам». Его алчность приняла утончённую, идеологическую форму. Он возжелал… всеобщего признания своей жертвенности. Он начал копить отречения. Отрекался от обеда в пользу «голодающих пролетариев» (заказывая себе потом двойной ужин). Отрекался от удобного кресла, сидя на табурете «в знак солидарности». Он жаждал накопить моральный капитал, такой огромный, чтобы в один прекрасный день предъявить его человечеству с криком: «Вот! Я всё отдал! Теперь вы должны мне – ВСЁ!».