Последние каникулы

Сергей Берестовский

Последние каникулы

Лето советского старшеклассника невыпускного класса всегда было лотереей: вытянешь счастливый билетик – будет что вспомнить; не повезёт – тягучее, как гудрон на жаре, летнее однообразие довольно скоро заставит скучать по школе.

В младших классах, могли отправить в пионерский лагерь. Там, правда, тоже всё зависело от случая. Мог всё испортить старший педагог, зацикленный на армейской дисциплине. Или начальник лагеря, вроде товарища Дынина. Или отрядные вожатые, случайно залетевшие в лагерь на лето – пересидеть свои проблемы. Или…

Да какая разница! Разнообразных способов испортить детский отдых у взрослых всегда хватало. И тогда считай, пропала смена вместе с надеждами на интересное общение и весёлое времяпрепровождение.

Деревня могла распахнуть свои пахнущие свежим навозом объятия. Но это – если была родня на селе радушная, ну там, бабушка, тётя … У меня, к сожалению, не было, поэтому лагерь, а с ним солнце, воздух и вода, и новые, порой замечательные друзья, принимали меня лишь на три недели из тринадцати.

История оставшихся десяти заносилась в дворовые летописи всегда как под копирку.

Не очень чистое, но всё же манящее освежающей прохладой море находилось почти рядом. Всего каких-то семь остановок в душном, набитом потными пассажирами автобусе, – и десять минут пешком отделяли нас от высотной панорамы, спрятанной между высокими сопками, бухты. Эта бухта имела выход на внутренний рейд, а с нашей стороны сопки образовывала небольшую песчаную отмель. Вот эта отмель и называлась местным пляжем.

В те годы панорамные виды нас как-то не особенно увлекали. И уже через десять минут серпантинного спуска наши перегревшиеся на жаре тела охлаждало не слишком тёплое море. И тут высвобождалась вся энергия, скованная до этого правилами и запретами: заплывы на перегонки, на дальность, нырки «дельфинчиком», прыжки «бомбочкой». Какими восхитительными были переливающиеся на солнце брызги! Даже разноцветные мазутные пятна, плывущие с корабельного рейда, казались частью веселья.

Но радость от купания всегда быстро обрывалась: губы синели, гусиная кожа и отстукивающие азбуку Морзе зубы отбивали охоту на дальнейшие водные процедуры. Куриные яйца, сваренные вкрутую, съедены, и делать нечего – нужно возвращаться. Но сама мысль об этом открывала нам суть библейской трагедии – за любое земное удовольствие неминуемо приходит мученическая расплата.

После морских заплывов и титанических затрат на самосогревание лёгкий десятиминутный спуск с сопки превращался в тридцатиминутный тяжкий подъем.

Ожидание автобуса, который, как назло, всегда ломал прекрасные стереотипы расписания, – превращалось в муку, отягощённую высокой вероятностью отмены рейса. Городские «Икарусы» часто ломались в летнюю жару.

Альтернативный путь на своих двоих был и долог, и, подчас, опасен: нарваться на местных хулиганов, поджидающих бредущих с пляжа мальчишек, или на рыскающих в поисках пропитания бродячих псов – было делом нехитрым. Даже при том, что летние стаи обоих видов млекопитающих сильно редели, по сравнению с весной или осенью, легче не становилось.

Совсем грязное отталкивающее и видом, и запахом море сверкало на солнце и вовсе в двух шагах от дома. Судоремонтный завод, исправно и напряженно работая всеми своими подшипниками, шестернями и пружинами, незамысловато сливал весь мазутно-масляный пот прямо у причалов. А стоявшие в ремонте суда непринуждённо сплёвывали бытовые стоки, предлагая местной фауне взять их в переработку.

Дворовой футбол – с его вулканическим выбросом адреналина и лавой горячих эмоций – исчезал как знаковое явление вместе с разъехавшимися на лето соседскими малолетними Марадонами и Досаевыми.

Даже прыгать над пропастями, разверзшимися между вершинами огромных куч рыболовных сетей, наваленных портальными кранами на территории завода, становилось неинтересным и бессмысленным занятием. Как доказать очередное достижение – почти олимпийский рекорд в ловкости и смелости, если свидетели в этот момент ели пирожки в деревне у бабушки?

Скукотища! Но, как известно, надежды юношей питают. Так вот и меня моя питала до самой последней недели каникул. Надежда моя на то, что компаньоны по летним играм вернутся раньше времени, зиждилась на вере, что поощряемая в дворовой среде кипучая энергия неукротимого озорства доведёт кого-нибудь из них до отчисления из лагеря или до пинка под зад, оформленного хлебосольной, но доведённой до отчаяния деревенской роднёй.

Но, вера верой, а проигрывал судьбе я каждое лето почти всухую. То ли товарищи вне двора словно по мановению волшебной палочки оборачивались паиньками, то ли пионерские наставники да тёти с бабушками попадались сплошь «Макаренко». Ну и как результат – из всех доступных развлечений оставались разве что иллюзорные путешествия по страницам библиотечных книг и совсем не иллюзорное испытание родительской дачей.

Дача. Блаженны те, у кого в детстве её не было. Ну или была – в дворянском понимании владения ею. Все остальные познали на себе все круги дачного ада на земле.

В моём случае это выглядело так. Подъём в пять утра. Нагруженный тяжёлыми родительскими идеями ухода за дачей и растущим урожаем, поднимаюсь пару километров в сопку.

Снова эти «Икарусы»! Утром в них не влезть – забиты битком спешащими на работу. Ещё два километра по прямой.

Электричка. Почти под завязку заполнена угрюмыми дачниками. Читаю в глазах сидящего напротив немолодого человека: «Будь проклят тот день, когда я поддался на уговоры своей жены и взял этот каменистый, богом забытый участок неплодородной земли, именуемой «дачей»!» Еложу на деревянной скамейке два с половиной часа в душном вагоне с закрытыми наглухо окнами.

Тащусь ещё два часа по пыльной дороге под палящим солнцем. Кажется, что руки вытягиваются под весом тяжкой ноши.

И вот персональная голгофа принимает меня в свои жаркие объятия. Таскаю вёдрами воду для полива урожая из родника за километр от дачи. Пропалываю на жаре грядки. Поливаю, когда спадает жара.

Ну и финальный аккорд – галопом обратно на электричку. Единственную и неповторимую. Чтобы не напевать потом: «Опять от меня сбежала последняя электричка. А я по шпалам, опять по шпалам…»

Домой доползал за полночь.

Родители называли это трудотерапией. Но у любого труда должно быть вознаграждение. В гениальном проекте под названием «Дача» вознаграждение отсутствовало. Клубнику, а затем и остальной урожай успевали собрать ушлые соседи или деревенские автохтоны в качестве ежегодной дани за добрососедство.

Вытягивающие жилы поездки на дачу, партизанские вылазки к морю с наградными укусами и синяками – вот сухой остаток не желающих забываться тусклых воспоминаний после десятинедельного летнего отдыха.

А, забыл! Как же без этого? Последняя неделя каникул неизменно приносила с собой противную приторную волну лазурно-белой зависти, которую злорадно нагоняли счастливчики – паиньки. Они, герои лета, со смаком рассказывали о чудном незабываемом времени, проведённом вдали от дворового каникулярного ада. И я бы вовсе не удивился, если бы узнал, что ради этих мгновений они заключили сделку с самим Мефистофелем.

Взросление, как процесс перехода в отрывную фазу старших классов, собственно, меняло лишь одно – весь окружающий мир летом оставался пресной, надоевшей константой – а вот пределы свободы расширялись, меняясь под домкратным натиском растущего самосознания.

Уже начинала давать о себе знать и коррозия цепей родительского контроля, окисляемых плохо скрываемой радостью предков, мечтавших на лето задёшево избавиться от прыщавых отпрысков.

Поэтому, чем больше свечей задувалось на торте в день рождения, тем грандиознее и фантастичнее становились наши планы на лето.

Конечно, советские старшеклассники невыпускных классов, тоже безрадостно тратили три недели каникул или в колхозе, на прополке картошки, или на производственной практике, к примеру, на том же судоремонтном заводе.

Зато оставшиеся десять можно было провести гораздо интереснее. Дальность и разнообразие мест для отдыха ограничивалось только воображением и, конечно, наличием денег.

Да, кстати, те кто раньше нагонял на нас непреодолимую волну зависти рассказами о деревне или о дальних путешествиях с родителями, теперь грызли ногти, покрытые горьким лаком отчаяния. Они, в отличие от нас, летом всё так же вращались на орбитах, жёстко контролируемых семейными узами.

И вот, объективно полезная практика и гротескный в своём постмодернизме колхоз позади.

Видимо, под влиянием прочитанных в предыдущие каникулы книг, решаем с друзьями: на две недели – уплыть на острова.

Накопленных за год денег, по идее, должно было хватить на аренду палатки, еду и переправу. А там: загорать, купаться, вечерами петь песни у костра: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…» Ничего, что рацион питания будет скудным: галеты и консервы, типа, «Завтрак туриста». Будем нырять за пяточками безобидных гребешков или за икрой опасных черных морских ежей. Романтика!