Сергей Сакадынский.

Демагоги, пастухи и герои



скачать книгу бесплатно

Собственно, модель власти, возникшая после великих новоевропейских революций, характеризуется тенденциями её десакрализации и деперсонификации. Мифологическая сакрализация носителей власти сменяется мифологизацией ее абстрактных, подчеркнуто деперсонифицированных функций, которые символизируются идеей государственной службы (не путать с государевой службой!). Обожествление властителя трансформируется в обожествление самой власти, которая воплощается не столько харизматичным представителем, сколько безликой суммой вступивших в конкуренцию антропологических единиц, именуемых массой.

Соответственно, культ власти связан теперь не с образом ее выдающегося носителя, а с перспективой тотальности контроля всех за всеми, в просторечье именуемого «демократией».


Князья войны


Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, от меча и погибнут. 

Евангелие от Матфея 26:52


В жестокой борьбе за место под солнцем побеждает сильнейший. Магия Слова заканчивается там, где начинается бесконтрольный разгул грубой физической силы. И если гений, по словам К. Юнга – опаснейший плод на древе человечества, то во сто крат опаснее гений военный, утверждающий своё превосходство силой, чем гений интеллектуальный.

Многочисленные военные конфликты, имевшие место на протяжении известного нам исторического периода, наглядно показали, что вооружённый всегда сильнее безоружного, двое сильнее одного, а трое сильнее двоих. Военная сила, кулак в железной рукавице – этот последний довод королей, решающий аргумент в любом споре, – незамедлительно идёт в ход, когда прочие методы внушения оказываются малоэффективными. Когда политики оказываются не в состоянии урегулировать конфликт мирным путём, за дело берутся военные. В различные периоды истории милитаризм то сводился к минимуму, то расцветал буйным цветом. Последнее, как правило, имело место в те моменты, когда общество впадало в состояние внутренней деструкции, и организующая роль гражданской власти сводилась к нулю. Ситуация, которую советские историки называли революционной – когда верхи не могут, а низы не хотят, – провоцирует силовые решения наболевших проблем. Именно по этой причине во времена этносоциальных брожений периода военной демократии на просторы истории выходят хорошо вооружённые, исполненные отваги и жажды подвигов воины – облачённые в ореол силы и славы свирепые и непобедимые князья войны.


По праву сильного. В наиболее отдалённые от нас периоды истории, как уже отмечалось выше, человек жил по принципам, присущим животному миру. Как и большинство коллективных животных, люди создавали небольшие замкнутые сообщества (вряд ли название «племена» применимо к этому способу организации) численностью в несколько десятков особей. Каждое такое сообщество занимало определённую территорию, необходимую для того, чтобы прокормиться и выжить. Контакты между такими группами были редки в силу малой численности людей вообще и огромных (часто непреодолимых) пространств, разделявших регионы их обитания.

Однако, по мере сокращения природных ресурсов и вызванными этим миграциями, а также увеличением населения в целом, между ними возникает конкуренция, перерастающая в борьбу за ресурсы, ставка в которой – жизнь.

Конкуренция первобытных сообществ легко поддаётся описанию с помощью простой схемы: ресурсы местности истощались, и человеческие особи начинали ощущать недостаток пищи.

Наступал момент, когда дело принимало критический оборот: в округе не оставалось практически ничего съедобного. Движимое инстинктом самосохранения, человеческое стадо предпринимает попытку захватить соседние участки земли. При этом, если эти участки уже оказывались занятыми, оно получало отпор со стороны другой человеческой группы, движимой теми же инстинктами. В животных сообществах в подобной борьбе перевес вполне естественно оказывается на стороне более многочисленной группы: малая группа вынуждена сдаться, умереть с голоду, исчезнуть. Так обстояли дела и в популяциях первобытного человека. До определённого момента – пока человек не изобрёл оружие.

Неизвестно когда и как появилось первое орудие убийства, однако мы можем утверждать, что это было первым и наиболее востребованным из всех орудий труда. Судите сами – ничто иное в истории человечества не совершенствовалось так, как совершенствовалось оружие, пройдя сложный путь эволюции от каменного топора до атомной бомбы. Если для Гоббса человек человеку стал волком, то у Августина «даже львы и драконы не устраивали таких страшных войн против себе подобных, какие мы ведем друг против друга».

С появлением оружия ситуация радикально изменилась. Если до этого исход большинства стычек был вполне предсказуем, то теперь, с изобретением новой методики нападения, никто не мог знать наверняка, как будут развиваться события. Численность «обезьяньего войска» больше ничего не значила: побеждал тот, кто умудрялся обзавестись лучшим оружием и умел им хорошо владеть – иными словами, выиграть поединок или войну можно было теперь, только превзойдя противника в изощренности атаки. Лишь один аспект борьбы за существование, пожалуй, остался прежним – спасался тот, кто быстрее бегал.

Завоевание Америки и колонизация Африки наглядно демонстрируют превосходство более развитых в смысле вооружённости и военной техники обществ над менее развитыми. Настоящий воин – это сплав силы духа и военных технологий; хорошо вооружённый, но слабый духом и неподготовленный боец бесполезен в сражении, точно так же как доблесть и отвага, не подкреплённые силой оружия.

Средневековый рыцарь не случайно с показным презрением относился к драке на кулаках, недостойной дворянина, потому как такой вариант объективно ставил его на один уровень с простолюдином. Один на один ацтекский воин и испанский конкистадор не уступят друг другу в рукопашной схватке, однако меч, аркебуза и стальные доспехи против деревянного щита и дубинки из обсидиана не дадут индейцу ни малейшего шанса. Многочисленные, отважные, но плохо вооружённые племена становятся жертвой оснащённых по последнему слову военной техники завоевателей. Точно так же, как ранее значительно более развитые экономически, политически и культурно римские провинции пали под натиском непросвещённых, но владеющих агрессивными военными технологиями варваров. И дело здесь вовсе не в численности – население римской Испании насчитывало, по меньшей мере, 5-6 миллионов, в то время как численность вестготов, создавших там своё государство (прихватив при этом ещё и изрядный кусок Африки), по различным оценкам составляло не более ста тысяч. Деградация военной техники поставило наследников великой державы в неравное положение с милитаризированными германцами (которые в последствии сами стали жертвой ещё более милитаризированных арабов).

Разумеется, следствием внедрения в обиход оружия стал неминуемый и стремительный прогресс военного дела. Новые серьезные конфликты между сильными племенами постепенно превратились в настоящие войны. Орудия войны совершенствуются, совершенствуются и методы их применения. В то же время силовое решение конфликтов с применением оружия проецируется и на взаимоотношения внутри общины, знаменуя собой колоссальный психологический сдвиг: лидирующее положение в группе занимает не тот, кто лучше всего умеет охотиться и добывать пищу, а тот, кто с помощью палицы и топора доказал своё превосходство над своими сородичами.

Роль оружия в войне была тем более значительна, чем меньше его было в повседневном обиходе. «Каменные» и «деревянные» цивилизации не могли произвести высококачественное вооружение, да ещё и в большом количестве. Собственно, и с идеологической точки зрения камень и дерево в большей степени средства созидания, обладающие рядом позитивных свойств. Иначе обстояло дело с железом. Холодный и твердый металл, связанный с убийством и разрушением, являлся предметом многочисленных древних табу, продиктованных мрачным миром подземных рудников, угольных ям и закопченных кузниц – миром кузнеца, мудрого и ужасного колдуна, ведшего уединенный образ жизни, знавшего песни-заклинания древних богов и тайны превращения железа в податливый материал. Нередко лучшие образцы оружия по легендам изготовляются гномами или великанами в недрах огнедышащих гор и других мрачных местах.

Наступление «железной эпохи» знаменовалось расцветом воинских культов. Чрезвычайно дорогостоящее, но в то же время источник могущества и богатства, железо ревностно хранилось его владельцами. Именно оно стало тем средством достижения мистической военной мощи, волшебным ореолом окутывающей деяния прославленных героев древности, их непременным атрибутом и предметом поклонения…

«…Тогда Октер, которому была ведома ни с чем не сравнимая сила Карла, проговорил, и голос его дрогнул от страха: – Когда увидишь, что в полях колосятся железные всходы, а реки По и Тичин катят на берег крутые железные волны и железный разлив грозит смыть города, то знай – это Карл. Едва он умолк, как на западе появилась грозная черная туча, предвещая ужасный ураган. Померк дневной свет, и воцарилась жуткая темнота. Император приближался. Сверкание клинков ослепляло осажденных. День был мрачнее самой черной ночи. И они узрели его наконец. Это был Карл, железный император. На голове его – железный шлем, руки его – в железных наручах, грудь и широкие плечи покрыты железными латами, в левой руке высоко поднято железное копье, в правой – рукоять непобедимого меча… Даже щит его был целиком из железа. И конь его тоже поблескивал железным блеском… Железом наполнились поля и равнины. Солнце сверкало, отразившись в сиянии железа. И народ Павии, став от ужаса холоднее самого железа, преклонил колена перед хладным клинком. Обитатели мрачных и грязных подвалов побледнели от ужаса, увидев сверкающие клинки. Слышались отовсюду стенания горожан: – О, тяжело ты, железо! Горе нам, железо!»[11]

Собственно, человеческая история – это история войн, и вершит её не хлебороб или пастух, а вооружённый с ног до головы боец. Большинство известных нам государств варварской эпохи возникли как следствие завоевания одних племён другими. При этом малочисленные, но хорошо вооружённые завоеватели образовали господствующий класс, а массы местного населения, в основном безоружного, превратились в зависимых и бесправных рабов. Один из более поздних тому примеров – норманнское завоевание Англии; при этом различия между господами и рабами были настолько очевидны, что на протяжении трёхсот лет (вплоть до Столетней войны, когда соседи-французы превратились в непримиримых врагов, а говорить на языке врагов стало непатриотично) английская знать говорила по-французски, а всё остальное население – на английском языке.

Культ силы с течением времени приобретает всеохватывающий характер. Наиболее наглядно переход к силовым решениям прослеживается в деле судопроизводства – ордалия, «суд божий», имевший до этого вид магических действий, принимает форму судебного поединка. Причём здоровый мужчина обязан был защищать себя сам, а женщина, старик или иной человек, по разным причинам неспособный сражаться, могли выставить заместителя.

Примечательно, что замена поединка вергельдом – выплатой денежной компенсации – воспринималась раннесредневековым общественным мнением не как признак «гуманизации» общества, а как признак «порчи нравов», достойный всяческого осуждения.

"…Все знали, как поступают в том случае, если двое одинаково крепко уперлись во взаимной обиде, так, что уж и не разберёшь, кому истцом быть, кому отвечать! Выносят железо и раскаляют его в жестоком огне, а потом дают обоим нести его в руках. И через день-другой смотрят ожоги: у кого как зарастает. И говорят люди, будто ни разу ещё не выходил чистым виновный – злая кривда не позволяет его язвам исцелиться быстрей… …Тут князь глянул поочерёдно на тяжущихся и впервые подал голос: – Правда велит на железо вас обоих имать… Ты, Добрыня, поднимешь ли его в руке? И кожемяка швырнул шапку на лёд: – Подниму! Рюрик повернулся к Гуннару Сварту: 59 – А ты, гость урманский? Гуннар не торопясь отделился от своих, вышел вперёд. Снежинки садились на его бороду и таяли в ней. Он сказал: – Мне незачем бояться железа, конунг, ведь на мне никакой вины нет. Но думается, что такое испытание не для свободного человека. У нас на клевету отвечают хольмгангом! И решают дело оружием, один на один! Да ты сам то знаешь, не мне тебя поучать". [12]

Действительно, в ходе судебного поединка верх одерживал более сильный и умелый, а – главное – морально устойчивый воин, следовательно, более ценный для общества с практической точки зрения. В то же время, если принять во внимание внутренний настрой сражающихся, уверенный в своей правоте боец имеет больше шансов на победу, чем его противник, подавленный психологически и подсознательно готовый к поражению – в этом, собственно, квинтэссенция божьего суда в применении к судебному поединку. «Денежное» же решение спора могло предоставить преимущество менее ценному с точки зрения моральных и других качеств человеку, владеющему большим богатством в силу каких-то случайных обстоятельств или даже низменных черт своего характера (склонности к скопидомству, хитрости, торгашеству и т.д.), то есть стимулировало не «доблесть», а «порок». Неудивительно, что при таких взглядах на данный вопрос судебный поединок смог сохраниться у германских народов вплоть до конца Средних веков и даже пережить их, превратившись в дуэль.

Отметим, что авторитет старинного суда англосаксов, в котором решающую роль играл поединок, подорвали реформы Генриха II Плантагенета в XII в., а официальная отмена такого рода суда произошла только в 1818 г.

Тут уместным будет отметить, что германцы рассматривали войну вообще и сражение в частности как своего рода судебный процесс, выявлявший «правду» и «право» каждой из сторон. Показательна в этом смысле речь, вложенная хронистом Григорием Турским в уста франка Гондовальда: «Бог рассудит тогда, когда мы сойдемся на поле битвы, сын я или не сын Хлотаря». С современной точки зрения подобный способ «установления отцовства» кажется анекдотическим, но для германцев он был вполне рационален. Ведь фактически Гондовальд претендовал не на установление «биологического факта» отцовства (что в то время было просто невозможно), а на материальные и юридические права, проистекающие из этого факта. И сражение должно было установить, обладает ли он необходимыми качествами и способностями, чтобы удержать и реализовать эти самые права.

В свете подобного понимания войны не случаен для варварских народов обычай решать исход боя или даже военной кампании поединком двух или нескольких бойцов. В самом деле, зачем проливать кровь множества людей, которых в то время и так было мало, если всё равно всё в руках Божьих, и войну выиграет наиболее достойный.


Одержимые. Прежде мы говорили о том, что шаман живёт как бы на грани двух миров – мира человеческого и мира духов. Шаманское камлание – ритуал, открывающий дверь в иную реальность, проход между этими двумя мирами.

В то же время настоящий воин – это отчасти шаман, не случайно его действия напоминают действия шамана: он точно также впадает в изменённое состояние, незнакомое другим людям. Нередко воины перед боем употребляли галлюциногены – например, те же самые мухоморы. Параллелей можно провести достаточно.

Шаманский характер кавалерийской атаки отмечают разные авторы. Барабанный бой, сопровождающий её, тем более сближает экстатическое состояние воина с шаманским трансом – тот самый барабанный бой, буквально околдовавший в битве при Каррах легионы Красса. Одежда и атрибутика воина – цепи, ленты, знамёна, перья и рога на шлемах, боевая раскраска, доспехи, оружие – всё это сильно смахивает на шаманские атрибуты.

«Чем живописнее одет солдат, тем больше у него желание драться, тем ужаснее он для врагов», – писали средневековые авторы.

Кроме того, описано особое состояние, подобное шаманскому трансу, у скандинавов, например, именуемое боевым безумием.

В связи с этим следует рассмотреть один небезынтересный феномен – ритуальное превращении воина в дикого зверя, естественно не в прямом смысле. Следы «превращения в зверя» с древности хранят воинские лексиконы и геральдическая символика, унаследованная от античности и средневековья. Обычай присваивать тем или иным армейским подразделениям имена диких животных тоже берет начало в глубоком прошлом, как и выражения «сильный как бык», «храбрый как лев» и тому подобные.

У древних германцев зверю подражали, он играл роль наставника при инициации (когда юноша, вступая в ряды взрослых воинов, демонстрировал свои боевые умения, ловкость, мужество и храбрость). Одной из форм инициации являлась схватка с этим зверем, которая завершалась поеданием его плоти и выпиванием его крови. Воину это должно было придавать силу и ловкость, отвагу и ярость дикого зверя. Победа человека над тотемным животным (которое считалось предком и покровителем данного племени) означала передачу воину самых ценных звериных качеств. Считалось, что в результате зверь не умирал, а воплощался в победоносном герое.[13]

Психология и антропология давно уже выявили механизмы, посредством которых человек «вживается» в образ того существа, чью роль он исполняет в данный момент. Германский воин, рычавший как медведь или лаявший как собака, надевший на себя шкуру волка или вепря, как бы на самом деле становился медведем, волком, бешеной собакой или вепрем…

Рассмотрим, к примеру, берсерков. Берсерк – это слово можно перевести как «медвежья рубашка». В скандинавской мифологии Берсерком звали внука героя с хтоническими чертами Старкада, который был известен безудержной яростью во время боя, а также тем, что дрался без доспехов. Так называли неистовых воинов, которые в бою теряли человеческий облик и, одержимые приступом священного боевого безумия, совершали невероятные подвиги. В более поздние времена термин «берсерк» стал синонимом слова «воин», или, скорее даже, «разбойник», потому, что имелся в виду такой воин, который был подвержен приступам бешенства, необузданной ярости, был крайне агрессивен, не чувствовал боли и при этом был не способен контролировать свое поведение. Однако, в более древние времена дело обстояло иначе, об этом свидетельствует этимология термина.

«Берсерк» – «некто в медвежьей шкуре, воплотившийся в медведя». Обратите внимание: воплотившийся в медведя, а не просто одетый в его шкуру. Различие принципиальное. За обыденным фактом (воин в медвежьей шкуре) скрыта более глубокая истина. Она говорит, что это человек, одержимый медведем, если угодно, «медведь с человеческим лицом». Медвежья шкура являлась своего рода «магической клеткой», помогающей осуществить колдовской акт такого превращения.

Берсерков считали неуязвимыми, потому что они не ощущали боли и не обращали внимания на раны. Иногда пишут, будто для достижения подобного состояния воины употребляли наркотические грибы, но это не всегда верно, как и в случае с шаманами. Также феномен берсерков пытались объяснять эпилепсией, однако и это предположение несостоятельно.

На самом деле следует говорить о сложной смеси воинских верований и самогипноза, который, как известно современной науке, способен творить настоящие чудеса. Берсерки всерьез полагали, будто на время боя превращаются в волков и медведей; отсюда «медвежьи рубашки». Можно полагать, что, принимая настойки редких наркотических трав и сушеные мухоморы, берсерки становились нечувствительными к усталости и боли, не замечали ран и превосходили в силе и ловкости лучших воинов. Известно также, что берсерки редко пользовались защитным доспехом и в сражении порой срывали с себя одежду. Берсерк в одиночку был способен потопить вражеский корабль, остановить большой отряд, обвалить на себя дом, погибнув вместе с врагом.

«Сага об Инглингах» рассказывает, что в бою они (берсерки) «рвались вперёд без доспехов, грызя края щитов, как бешеные собаки или волки, пуская изо рта пену, и были сильными словно медведи или быки. Они убивали врагов с одного удара, но ни огонь, ни железо не могло ранить их самих. Они нападали с ужасными воплями и воем, как дикие звери, и никто не мог остановить их…».

Тут самое время порассуждать ещё об одном полумифическом свойстве берсерка: о его неуязвимости. Различные источники в один голос утверждают, что воин-зверь фактически не мог быть сражен в бою. Иногда он был неуязвим лишь против метательного оружия; в некоторых случаях уточнялось, что при искусном владении оружием его всё-таки можно было ранить, и даже смертельно, но умрёт он только после боя, а до того словно не заметит раны. От метательного (да и ударного) оружия берсерков берегла своеобразная «мудрость безумия», животное чутьё, шестое чувство или интуиция, как сказали бы современные психологи. Расторможенное сознание включало крайнюю быстроту реакции, обостряло периферическое зрение и, вероятно, обеспечивало некоторые экстрасенсорные навыки. Берсерк видел (а то и предугадывал) любой удар и успевал отбить его или отскочить.

Бок о бок с берсерком, облаченным в медвежью шкуру (лучше сказать, воином-медведем), стоит ульфхеднар, то есть «некто, облаченный в шкуру волка», «воплотившийся в волка». Родственная связь воина-медведя и воина-волка столь тесна, что оба термина выглядят как синонимы. Считалось, что берсерки и ульфхеднары обладают просто-таки сверхъестественной силой. Саги утверждают, что ульфхеднары и берсерки действовали иногда в одиночку, а иногда небольшими группами. В сагах также говорится об их свирепости, безжалостности, бесстыдстве (т. е. об отсутствии нравственных норм в поведении) и об их пристрастии к оргиям.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

сообщить о нарушении