Сергей Пономаренко.

Лысая гора, или Я буду любить тебя вечно



скачать книгу бесплатно

© Пономаренко С. А., 2017

© Depositphotos.com/ pellinni, Shaiith79, liqwer20.gmail.com, обложка, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

* * *

Чудеса не противоречат природе, они противоречат лишь тому, что нам о ней известно.

Блаженный Августин


Я прошел через сансару многих рождений. Рождение вновь и вновь – горестно.

Будда


Мы все пришли и все уйдем,

Но в этой жизни есть избранники

На Голгофу и на Трон.

Из мюзикла «Экватор»


Пролог
Одна из них

1

Яркий солнечный свет после полумрака тюремной кареты со слепым окошком заставил Анику невольно зажмуриться. Солнце, багрово-красное, застыло на горизонте, посылая на землю не по-весеннему жаркие лучи. Карета остановилась посредине мощенного камнями двора, окруженного высокой стеной. Раскаленная мостовая, насыщенный жаром воздух с готовностью приняли Анику, надеясь забрать жалкие остатки влаги, сохранившиеся в ее измученном теле. Но после затхлой духоты кареты она с удовольствием вдыхала сухой, горячий воздух.

Жандармский поручик, начальник караула, галантно помог девушке сойти на землю. Со стороны это было нелепым и забавным зрелищем – помочь арестантке в ручных и ножных кандалах, сером казенном халате и темном платочке, прикрывавшем коротко остриженные русые волосы. Она была красива, эта арестантка: большие выразительные глаза цвета изумруда на худощавом бледном личике с небольшим чувственным носиком – все гармонично, пропорционально и к месту.

Увидев протянутую руку жандармского офицера, она удивилась и замешкалась, но приняла помощь. Его учтивость никак не сочеталась с теми унижениями и страданиями, которые довелось ей испытать за время нахождения под следствием в Киевской губернской тюрьме. Высокие деревянные ворота тюрьмы с полосатой будкой для караульного стали гранью, отделившей настоящее от такой далекой свободы. Весь мир сузился до размера тюремной камеры, переходов и кабинета следователя.

Караульные провели арестантку к массивной приземистой круглой башне с неизменной полосатой будочкой для часового у входа. Скрипнули тяжелые дубовые двери, пропуская ее и сопровождающего офицера внутрь. В небольшом внутреннем помещении после яркого дневного света их встретил полумрак и новый караул – фельдфебель и двое солдат. Деревянные стол, лавка, топчан вдоль стен и пять железных дверей с зарешеченными смотровыми окошками – вот и всё караульное помещение.

Поручик вручил фельдфебелю приказ.

Фельдфебель, пожилой мужчина с рыжевато-седыми усами и многочисленными нашивками на рукаве, неторопливо его изучил, окинул арестантку пронизывающим взглядом и скомандовал:

– В офицерское отделение, в одиночку для смертников.

Сердце Аники сжалось, и через мгновение ему стало тесно в груди. Катастрофически не хватало воздуха. Солдат с безразличными сонными глазами на круглом веснушчатом лице несколько раз стукнул в железную дверь в дальнем углу. В смотровом окошечке появился круглый черный глаз, и из-за двери послышался грубый недовольный голос:

– Чего надо? Соснуть не даете, черти!

Солдатик коротко хохотнул.

– Пассажирка к тебе, Филиппыч! Чтобы не скучал, значит!

Поручик не выдержал и взорвался:

– Обращаться по уставу! Распоясались, сволочи! Фельдфебель, наведите порядок!

Фельдфебель неохотно, с ленцой в голосе отозвался:

– Слушаюсь, вашбродь! – и врезал солдату в ухо.

У того резко мотнулась голова, но выражение глаз осталось прежним.

Дверь открылась, выпустив надзирателя – полного коротышку с нелепыми кривыми ногами кавалериста, обрюзгшим, неестественно белым лицом в оспинках и черными глазами навыкате. Он сориентировался в обстановке, вытянулся перед офицером по стойке смирно и рявкнул:

– Ваше благородие, куда прикажете сопроводить арестантку?

Тот сердито скомандовал:

– В одиночную!

За дверью оказался серый коридор, в конце его – снова дверь, а справа – ее новая обитель, крошечная камера размером с голубятню с одиноким, привинченным к полу табуретом посередине. Офицер вместе с осужденной зашел в камеру, заполнив собою все свободное пространство. Он был молод, не старше двадцати пяти лет. Его приятное мужественное лицо оказалось прямо перед ней, он посмотрел ей в глаза с сочувствием и тем не менее твердым, официальным тоном произнес:

– Осужденная Мозенз! В соответствии с известным вам приговором губернского суда и так как не соизволили подать апелляцию, вы будете находиться в камере Косого капонира Печерской крепости до исполнения приговора. На вас будут ножные и ручные кандалы. В случае неисполнения приговора сегодня…

Девушка непроизвольно вскрикнула:

– О Господи!

– Вам на ночь, до шести часов утра, будет внесен топчан с соломенным тюфяком. Так-с. Какие будут просьбы, пожелания? – спросил он и добавил более мягким тоном: – Водки хотите?

«Вот и все, – подумала Аника с горечью, – сегодня мои страдания закончатся». Теплившаяся надежда на чудо избавления от смерти, от тюрьмы умерла вместе с этими мыслями. На душе вдруг стало спокойно, исчезли вмиг ее тревоги и ожидания. Она лишь сглотнула образовавшийся комок в горле.

– Спасибо, я не пью… не пила раньше, – голос звучал удивительно ровно, буднично, как бы безотносительно к ней. – Если можно, воды, холодной воды – жара сегодня невообразимая, сударь. И раз уж вы так любезны, то распорядитесь принести мне Библию и свечу. Когда за вами закроется дверь, наступит темнота… Большую свечу, пожалуйста, чтобы надолго хватило, – боюсь я темноты! – Ненадолго задумалась, а потом добавила: – Не знаю, сколько мне суждено здесь пробыть…

От безысходности этих слов Анике стало холодно, ее стала бить мелкая дрожь. «Как страшно ожидать смерти за преступления, которых не совершала, – ни в мыслях, ни наяву!» В отчаянии она выкрикнула:

– Боже, ты же знаешь – я не виновна! Открой глаза этим людям! – Но тут же и успокоилась: – Извините, нервы.

Поручик сочувственно посмотрел на обреченную. Его взгляд иллюстрировал статью Гегеля «Кто мыслит абстрактно?». Девушка из высшего общества в преступнике, идущем на казнь, видит только красивого молодого человека с несложившейся жизнью, сочувствует ему, а уличная торговка абстрагируется от внешности, видит в нем лишь убийцу и жаждет его наказания. Молодой офицер видел в арестантке привлекательную молодую девушку, а не подлую отравительницу-убийцу.

– Зря вы от водки отказываетесь, мадемуазель! – Его взгляд бегал по сторонам, а на лбу выступила испарина. – Это ваше дело, но, уверяю вас, легче станет…

– Легче будет умирать в неполные двадцать два года? – закончила она за него. – Поверьте, поручик, мужества мне хватит и без водки, обидно, что без вины погибну…

– Мадемуазель, я не хотел вас обидеть, даже наоборот… Видел я многих осужденных, в том числе и смертников. Прости их, грешных! – Поручик перекрестился. – Я хочу верить в вашу невиновность, и подсказывает мне сердце, что вы не убийца, – вы не похожи на преступницу, – и он сменил тему разговора. – Кстати, мадемуазель, с вами я встречался на вечере поэзии в Народном доме. Вы читали свои поэтические творения, безусловно, талантливые! Их потом напечатали в газете «Курьезе». Стихотворения прекрасные, чувственные, в них много трагизма и даже мистицизма. Я к вам подходил как благодарный слушатель, даже имел смелость пригласить на ужин в ресторацию «Эрмитаж», но вы восприняли приглашение как неудачную шутку, а вскоре к вам подошел молодой человек, и вы с ним уехали на извозчике. Припоминаете?

Девушка всмотрелась в жандарма и с легкой иронией тихо произнесла:

– Вы были тогда не в мундире, такой, как все. Приятный молодой человек.

– После того вечера я несколько дней был не в себе, все хотел с вами встретиться… С тем молодым человеком у вас был роман? Его звали, если не ошибаюсь, Михаил?

– Какая разница, сударь, как его звали и был ли у меня с ним роман в той жизни, оставшейся за стенами тюрьмы! – раздраженно ответила девушка. – Если вам угодно знать, то он умер. Не вынес позора и лжи! Вскоре я последую за ним, и не без вашей помощи, – и она с чувством продекламировала четверостишие:

 
Я буду любить тебя вечно,
Мы будем с тобою всегда.
Что жизнь? Ведь она быстротечна…
Душа – не умрет никогда!
 

– Мадемуазель, я верю в вашу невиновность… – Он замолк, не находя больше слов.

– Тогда почему я здесь, а не на воле? Почему вы держите меня здесь и готовите казнь, хотя верите в мою невиновность? – голос ее срывался от возмущения и обиды.

– Это решает суд, те, кто наверху, но никак не я! Мое дело выполнять приказы, а не рассуждать. Да-с! – безапелляционно заявил он, разведя руками, и сразу вновь смягчился: – Может, все-таки водки изволите?..

– Вы… чудовище! – взорвалась Аника. – Другие хоть уверены в моей виновности и видят во мне убийцу, а вы, сочувствуя и сострадая, предполагая, что я невиновна, спокойно поведете меня на эшафот! Так приказало начальство! Отговорка для подлецов!

Лицо офицера залила краска стыда. Не в силах найти нужные слова, он непроизвольно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

– Как ваше имя, поручик? – Злость покинула Анику внезапно, как и пришла.

– Андрей… Андрей Андреевич Щеглов, – растерянно ответил он.

– Господин Щеглов, желаю вам здравствовать долгие годы и иметь много детей, абсолютно не похожих на вас! Желаю вашим нерожденным детям жить, не уподобляясь моллюскам, ограниченным раковиной, как человек – приказами свыше, а иметь свое разумение и действовать по совести! Вас я больше не задерживаю! При случае помолитесь в церкви за безвинно убиенную, не без вашего участия, Анику Мозенз! – и она заплакала навзрыд, до боли в груди. – Идите же, я хочу побыть одна, – едва смогла она промолвить сквозь слезы.

– Сейчас распоряжусь – вам принесут Библию и свечу, – сказал офицер, глядя в стенку, козырнул и вышел из камеры. Заскрежетал ключ в двери, и до Аники донесся приглушенный голос поручика: – Надзиратель! Принеси барышне воду, Библию и свечу, да побольше, не огарок какой-то. Ты понял?! Мухой давай!

Через мгновение тюремную камеру заполнила густая тишина одиночества. Обрывки мыслей водили хоровод в молодой головушке, не позволяя ни на чем сосредоточиться. Рыдания перешли во всхлипывания и затихли, только из носа текло и от слез резало глаза. Вновь заскрежетал ключ в дверях, и в камеру вошел надзиратель.

– Всё как вы просили, барышня, – Библия и свеча. Большая Библия и большая свеча! И от меня лично – соломенный тюфячок. Хотя это против правил. Да бог с ними, с этими правилами! Не сидеть же вам, барышня, все время, как свеча, посреди камеры на табурете. Сможете отдохнуть, соснуть часок – лежа-то сподручнее! Здесь я его расположу, удобно будет. Силы вам ой как понадобятся! – с иронией в голосе промолвил он. – Наконец-то все угомонились. В этом крыле тюрьмы мы остались вдвоем – я и ты, барышня, – голос его приобрел зловещие интонации. – Ненадолго! Часа на три-четыре, не больше. Расскажу тебе, что произойдет по окончании этого времени. – Надзиратель засмеялся – зло и ехидно. – К тебе, барышня, зайдут в гости на огонек большой свечи начальник тюрьмы, духовник, врач, дежурный офицер и конвой. Начальник тюрьмы предъявит письменный приказ генерал-губернатора сопроводить тебя в Лысогорский форт для исполнения приговора. Духовник вытрет тебе то ли слезы, то ли сопли, а офицер скомандует караульным взять тебя под белы ручки и в кандалах сопроводить в черную карету для развозки смертников. Там выгорожена махонькая-махонькая клетушка, даже ты согнешься в ней в три погибели, иначе не поместишься. Тебя сопроводит почетный конвой из девяти казаков. Как же, важная персона, чай не каждый день висельников возят! В форте, снова взяв под белы ручки, отведут на один из бастионов, где тебя ожидает большой сюрприз – деревянная виселица с добротной, хорошо намыленной пеньковой веревкой. Комендант форта зачитает приговор суда, и начнется подготовка к казни.

Что ж ты побледнела, барышня? Это лишь слова, а тебе предстоит все это прочувствовать на собственной шейке. Мой тебе совет, барышня, облегчи перед казнью не только душу, но и тело. Вон параша стоит. Ха-ха. Бывают такие курьезы… ха-ха… может и медвежья болезнь приключиться. Ха-ха. Ведь неприлично будет, барышня! Да-с!

Так вот, снимут с тебя кандалы, барышня, поменяют их на кожаный ремешок – он не лучше, подлецы затянут его так, что белы рученьки-ноженьки посинеют. Ненадолго, сама понимаешь. Взойдешь ты на деревянный помост под виселицу, наденут тебе на голову черный балахон, на шею – пеньковый галстучек, чтобы, значит, шейку не простудила. Ха-ха. А шейка тоненькая, барская шейка… И синенькая жилочка на ней так и бьется, как синичка в клеточке. Тук-тук-тук.

Повезет тебе, барышня, если, когда лючок откроется и ты полетишь вниз, шейка твоя сломается – и мучениям конец… Может и не сломаться, вишь, какая ты вся худенькая, легонькая, не за что и потрогать.

Завороженная рассказом, Аника не сразу ощутила на себе его жадно ощупывающие руки. Брезгливо сбросила их.

– Ты не балуй, барышня! – строго проговорил он. – Я тебе дело говорю, а ты по рукам бьешь! Грудки у тебя даром что маленькие, востренькие, как гвоздики.

Так вот, барышня, если у тебя шейка не хрустнет, то будешь задыхаться, задыхаться, а докторишка будет свою трубку поганую к груди приставлять и докладывать, что не кончилась ты еще. Язык покажешь всем, но не маленький и остренький, а толстый и синий. Глазенки вылезут у тебя из орбит, а там, дай Бог, и кончишься…

Это еще не все. Вытряхнут тебя из халата, а под ним ничего нет, я знаю, и засунут в дырявый мешок. Ха-ха. Солдатики будут смеяться и обсуждать твои женские прелести. Бывшие прелести…

Отнесут тебя в сторонку и закопают, как шелудивого пса, – без имени, без креста.

Гутарю с тобой, барышня, вот по какой причине. Ведь ты девица, верно? Не красней, это дело поправить можно и нужно, – он стал слюняво причмокивать, – а то и в могилу сойдешь, не познав мужика! Ведь это дело есть главное в жизни, а ты мимо него пройдешь! Будешь ли ты ходить по райским кущам или кипеть в смоле – мне неведомо, но вот этого дела ты там не познаешь! От него тебе только польза, может, и веселей будет идти на смерть.

Ты носом не крути, не строй из себя ангела! Пока по-хорошему предлагаю… А раз я хочу, кто мне помешает? Мы одни здесь! Хоть брыкайся, хоть голоси, я сейчас для тебя господин – что захочу, то и сделаю!

Он облапил девушку, не давая ей подняться с табурета. У нее перехватило дыхание. Смердящим ртом стал тыкаться в плотно сжатые губы. Вдруг резко рванул ее с табурета и поволок на тюфяк. Косынка спала с русой головы, хлипкие застежки халата отлетели, и обнажилось плечико, что еще больше распалило его животную похоть. Крики о помощи потонули в стенах камеры.

– Кричи, громче кричи, девка! Зови на подмогу солдатиков, они, чай, не дураки, не откажутся! Станут за мной в очередь к твоему телу! – возбужденно шептал он. – Четверо нас будет к тебе, значит, пока последний пройдет, первый снова захочет, а за ним второй и так дальше! Вот такая карусель будет! Бесконечная карусель! Ты должна меня просить-молить, чтобы я двери не открыл солдатикам, а не звать их на подмогу!

Бросив ее на тюфяк, он навалился на хрупкое молодое тело. Его руки деловито задрали халат, стали бесстыдно и властно ощупывать ее. Вседозволенность и безнаказанность порождали в нем безжалостную силу. А вот Анику силы стали покидать. Почувствовав дрожь слабости в ее руках, он запутал цепи ручных кандалов и свел ее руки, обхватив их одной своей, а освободившейся рукой стал шарить у себя в штанах. Его кривые, мерзкие ноги разжали ноги девушки, он вжался в ее живот. Она пыталась сбросить его с себя, но безрезультатно. Надзиратель перестал шарить в штанах, и что-то скользкое и мерзкое коснулось низа ее живота. Аника резко дернулась, и ей удалось немного сдвинуть его.

– Ах ты подлая отравительница! Кабацкая девка! Не нравится? Ты у меня сейчас будешь стонать от восторга! – В бешенстве свободной рукой он наносил ей хлесткие удары по лицу.

Она ошеломленно затихла и прекратила сопротивление.

– Поцелуйте меня, – просто сказала Аника.

– Чего-чего? – Он оторопел.

– Поцелуйте меня, – повторила она и подставила губы для поцелуя. – Ведь вы у меня будете первый!

– Давно бы так, барышня! – одобрительно бросил он, окутав ее гнилостным дыханием.

Усмехнулся, ослабил хватку руки, держащей ее руки, и впился в губы. Аника ответила, широко открыла рот и прикусила ему губу – он завопил, не отпуская ее. Чувствуя соленый привкус крови, она все сильнее стискивала зубы. Он в бешенстве стал вырываться и что-то мычать. Наконец она с сожалением разжала зубы и тут же резко двумя руками ударила его в грудь, сбросила с себя и вскочила, поправляя халат.

Тесная камера не давала возможности разойтись, и они стояли, закипая от ярости, друг напротив друга. По лицу надзирателя струилась кровь, он, бешено вращая глазами, вновь стал приближаться.

– Ах ты зараза! Кусаться! Да я сейчас из тебя отбивную сделаю! – злобно шипел он, подступая с кулаками.

– Успокойтесь, я должна вам кое-что сказать. Минутку спокойно постойте! Ну куда я в камере денусь с кандалами на руках и ногах? Присядьте на табурет, выслушайте, а потом можете делать, что хотите!

Надзиратель недоверчиво посмотрел на нее, какое-то время подумал и опустился на табурет.

– Гутарь, но недолго, и давай без этих твоих фокусов! А то… – он сунул ей под нос кулак.

Аника заговорила спокойным, ровным голосом, сама себе удивляясь:

– Вы, конечно, сильнее меня и силой добьетесь своего, но учтите три вещи. Добровольно я не дамся, исцарапаю вам лицо как смогу. Кое-какие следы уже имеются. Объясняться придется и на службе, и дома. Это во-первых.

Молчать я не буду. Начальник тюрьмы не оставит без внимания это безобразие, ему в подтверждение кое-что уже запечатлено на вашем лице, а будет еще больше. Проведут служебное расследование – написать бумагу у меня займет немного времени. Это во-вторых.

Самое главное, – ее голос стал хрипеть от ярости, – я вас, всю вашу семью после своей смерти не оставлю! Буду приходить по ночам попить кровушки. Ради этого готова отдать свою душу дьяволу, стать ведьмой с Лысой горы! Чего смотрите? Ведь знаете, за какие дела мне присудили виселицу! Думайте, решайте, а я хочу еще кое-что добавить.

По его лицу было видно, что ее слова возымели действие, но, неожиданно для себя, она ударила его кандалами по голове. Надзиратель упал с табурета и на четвереньках попятился к двери. Потом поднялся на ноги и оттолкнул от себя девушку, в ярости наступающую на него.

– Пошла прочь, ведьма! Не могла нормально сказать, сразу биться! Губу изуродовала. Когда пеньковый галстук наденут тебе на шейку и на нем закачаешься, вспомнишь меня! Да поздно будет! – крикнул он, открыв дверь. – Надумаешь – стучи в дверь. Спокойного ожидания смерти! – бросил он на прощанье слова, словно камни, и закрыл за собой дверь.

Торжествуя, Аника засмеялась, но это был горький смех. Сейчас она победила зло, но в итоге зло победит ее…

«Сколько у меня осталось времени, отведенного для жизни, – час, два, три? – печально подумала она. – Что за это время можно сделать и что нужно? Разве что воспоминания – преданные друзья – помогут скоротать оставшееся время.

Сколько у человека жизней? В двадцать один год их у меня две. Одна из них – счастливое детство в Херсоне, сухой ветер причерноморских степей, бескрайние плавни низовьев Днепра, любящие родители, трагическая смерть отца, переезд в златоверхий, торжественный Киев к дяде Людвигу, брату отца. Его семья, так радушно принявшая меня.

Марья Ивановна, тетя Маша, жена дяди, – беспокойное любящее сердце, скрывающееся за внешней сухостью. Дядя Людвиг добродушно подсмеивался над ее педантичностью: „Я стал настолько русским, что женился на тебе, чтобы хоть немного чувствовать себя немцем и не забывать традиционно присущих нам качеств!“

Дочери-близнецы, мои кузины, на три года младше меня, так похожи внешне и так не схожи характерами: хохотушка-болтушка Марта с постоянным лукавым блеском глаз и острым язычком и задумчивая, немногословная Ольга, обожающая музыку Вагнера и трагические спектакли театра „Соловцов“[1]1
  Театр «Соловцов» – русский драматический театр в Киеве. Основан в 1891 году известным российским актером и драматургом Николаем Соловцовым. Один из первых стационарных киевских театров с постоянной театральной труппой. Просуществовал 33 года. (Здесь и далее примеч. авт.)


[Закрыть]
. Может, она предчувствовала трагический конец своей жизни? Упокой, Господи, их невинные души!

Учеба в Екатерининской женской гимназии, затем в Женском университете Святой Ольги, который так и не удалось окончить… Уже было пошито выпускное платье, его так и не довелось надеть.

Прогулки по шумному, помпезному Крещатику, строгой, торжественной Владимирской улице, тенистым аллеям Бибиковского бульвара, вычурному Печерску с его причудливой архитектурой. Сколько жарких споров вызывали архитектура дома-замка барона Штейнгеля и караимской кенассы на Большой Подвальной, дом с химерами архитектора Городецкого! Как мы с подружками любовались росписями Васнецова, Врубеля, Пимоненко во Владимирском кафедральном соборе, канонической строгостью древних фресок Михайловского Златоверхого и Софиевского соборов!

А загадочность и отрешенность от мирской жизни подземных церквей Печерской Лавры при трепетном свете свечей!

Бесчисленные парки Киева! Я любила там гулять, как бы купаясь в веселой зелени весны, лета или в печально-торжественном золоте осени. Сколько верст пешком мы прошли вдвоем с Мишей по аллеям Царского, Николаевского парков, Шато де Флер, по саду Купеческого собрания! А какой озорной набег мы совершили на закрытый для посторонних парк „Кинь грусть“!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное