Сергей Галицкий.

Из смерти в жизнь… От Кабула до Цхинвала



скачать книгу бесплатно

Допрашиваю я этих двух парней: «Ну ладно, забрали у афганцев вещи, зачем убивать-то стали?» Помню, первый, Серёжа, говорит: «Товарищ капитан, да там один побежал». Я ему: «Ну, побежал, и пусть бежит. Грабили же вы его, собственно говоря». А он на меня смотрит совершенно удивлёнными глазами и говорит: «Товарищ капитан, нет. Если бежит, значит, душман». Уже двадцать с лишним лет прошло, а до сих пор его слова помню.

Попал он первому афганцу из автомата в затылок. Я говорю: «А остальных зачем убивали?» Он отвечает: «Одного убили, зачем уж остальных-то оставлять, свидетелей, вот и положили всех четверых». Второй, Володя, тот всё время удивлялся: «Товарищ капитан, неужели нас собираются за этих пятерых судить?» Я говорю: «Ребята, вы же не в бою людей убили, вы же их грабили». А они меня не понимают, за что их собираются наказать. И рассказывают такую историю: «Во время рейда в Герате в базарный день на центральном рынке началась какая-то стрельба. По нам стреляли или нет, мы не поняли. Командир командует: «Осколочным заряжай! Огонь!». И мы по толпе из пушки осколочным снарядом дали. Сколько там народа полегло, даже не знаем. И слова никто не сказал. А вы тут нас всего за пять человек!» У них это в голове не укладывалось. Им казалось, что судить их не за что.

Я заканчивал следствие уже в Ташкенте, поскольку статья-то у них была расстрельная, и предъявлять расстрельное обвинение надо было обязательно с адвокатом. Помню, ко мне одна из адвокатов пришла, молоденькая девушка. Я ей только обвинение показал – она и заплакала, затрясло её всю. «Я не буду участвовать в этом деле. У меня, говорит, такое афганское дело было уже. Там приговорили к расстрелу. Я не хочу больше». А коллегия адвокатов по нашей заявке её, молодую, и направила. Денег тут получить не с кого. Кроме нервного потрясения очередного, ничего больше не видать. Ещё, помню, под конец к Серёже приехал отец, простой колхозный агроном. Он, пожилой мужчина без одной руки, плакал и всё у меня спрашивал: «Я не пойму, как он стал убийцей?».

Самое жуткое в этой истории то, что до призыва в армию это были абсолютно нормальные ребята. В те годы от армии ещё никто не бегал, и в Афган многие ехали добровольцами, в том числе и солдаты. Я сам долго пытался понять – как это совершенно нормальные восемнадцатилетние деревенские парни стали убийцами. Думаю, что свою роль сыграла неправая война. То, что нас туда местное правительство пригласило, это всё сказки. Формально – да, нас кто-то позвал. Но я знал многих офицеров, которые входили с первыми частями. Они при пересечении границы говорили: «Поехали нашего друга Амина спасать». А по дороге сообщают: оказывается, Амин-то бяка, его уже шлёпнули. Там какой-то Бабрак Кармаль теперь главный. Народ афганский нас не принял. Они готовы были умирать, но стоять на своём. А наши рейды по кишлакам какую роль сыграли? Запись из того же дневника: «Окружили такой-то кишлак. По информации, в нём работала радиостанция душманов. Надо было эту радиостанцию обнаружить.

Как её обнаружишь в кишлаке, даже если он не очень большой, это же не грузовик. Окружили. По приказу командира роты собрали всех аксакалов кишлака. Задрали ствол танка, к концу ствола привязали верёвку, на конце сделали петлю. Объявляем: «Если в течение часа рация не будет лежать здесь, начнём вешать». Через час рация лежала».

И ещё на моей памяти довольно известный случай, который был в восьмидесятом или восемьдесят первом году. Тогда приговорили к расстрелу старшего лейтенанта, командира роты десантников. Возвращались после рейда. Из кишлака их обстреляли. Кто-то был ранен, кто-то убит. Так они снесли кишлак, расстреляли весь. Командира роты судили и расстреляли. Причём за этого старшего лейтенанта ходатайствовали знаменитые в то время люди, потому что отец его был известный испытатель парашютов. И приговор всё равно был приведён в исполнение.

Озверелость тогда перехлёстывала через край потому, что шла война не с регулярной армией, а с партизанской. Анархия там выходила далеко за рамки Женевской конвенции. Афганцы-то про эту конвенцию ничего не слышали, да и слова такого вообще не знали. Я считаю, не надо было туда вообще соваться со своими идеями построения социализма. Бред это полный.

Вот тогда, уже в самом начале, появилось выражение «афганский синдром». Это когда у человека в душе неразрешимое противоречие. Он морально надломлен, опустошён. Ко всему ещё, попадая в нормальные условия, он не может вписаться в них, срывается постоянно, прорывается немотивированная агрессивность. Ведь американцы же для своих солдат, прошедших Вьетнам, потом начали реабилитационные центры строить. Они, как практичные люди, уроки извлекают, мы – никогда. Люди – калеки, инвалиды, воевавшие в Афганистане, – у нас брошены. Выживайте как хотите, что с вами будет – никого это не волнует.

Уже в перестроечное время я читал воспоминания американцев, которые воевали во Вьетнаме. Две недели они на передовой, в боях. Потом отводят роту в Сайгон или ещё куда-то. И гуляй, рванина, от рубля и выше – психологическая разгрузка. Им дают возможность выплеснуть то, что накопилось.

У нас этого не было вообще. Вбили в устав, что военнослужащий должен стойко переносить все тяготы воинской службы, и точка. А за этими тяготами зачастую скрывается маразм, глупость, недомыслие. У меня под самую завязку моей службы был случай, когда солдат пытался застрелить офицера, командира роты. Отдельный усиленный взвод стоял на охране моста под Файзабадом (это в такой дыре, в глубине Афгана). Условия очень тяжёлые, безвылазно стоят отдельно от всех, фактически, как в осаде. Офицер старался просто поддерживать порядок, чтобы люди не раскисали, зарядку по утрам делали. Так у одного из старослужащих утром произошёл психический срыв из-за зарядки. Всех – и молодых, и дедов (старослужащих. – Ред.) – офицер погнал на зарядку. Так этот солдат из снайперской винтовки с пяти или шести метров две пули в офицера всадил и тут же пытался застрелиться сам. Офицер живой остался, хотя ему пробило сердечную сумку. Солдата кто-то успел схватить, винтовку выбили у него из рук. Но он сам себе в упор всё-таки до этого выстрелил в ногу. Чем закончилось дело, я так и не знаю, у меня сменщик приехал. Вот так, из-за зарядки…

Людей в Афганистане часто держали на последнем пределе, служили они на износ. У нас отношение к людям всегда было, как к расходному материалу. Это как автоматный патрон – выстрелили им, и пустая гильза уже никому не нужна.

Коробка сигарет

– Было у меня в Афганистане дело, при расследовании которого я сделал все, чтобы смягчить участь трёх солдат из десантно-штурмового батальона. Их должны были судить за кражу коробки сигарет. Она рублей шестьсот стоила – по тем временам внушительная сумма, за неё вполне можно было сесть. Но когда я начал разбираться в обстоятельствах кражи, у меня никакого другого желания, кроме как помочь этим ребятам, уже не осталось.

Этот десантно-штурмовой батальон был прикомандирован к дивизии. Каждые несколько недель – боевые выходы. Забрасывали их на вертолётах в горы. Причём по плану должны идти на три дня, а воюют на самом деле пять. Так как батальон прикомандированный, своей столовой у него не было. В полку их по остаточному принципу кормили – то достанется что-то, а то и почти совсем ничего. А парни все здоровые, под два метра ростом. Вот эти ребята перед очередным выходом и полезли в палатку, где находился склад, – как они сами говорили, поесть чего-нибудь добыть. Еды не нашли, взяли сигареты. В лучшем случае им дисбат (дисциплинарный батальон. – Ред.) светил. А это всё, клеймо на всю жизнь. Потом, после дисбата, ещё и дослуживать надо, сколько осталось. Порядок такой. И я всё сделал, чтобы им жизнь не сломать. Осудили их условно. К условным срокам в то время в армии солдат почти не приговаривали, в лучшем случае, как я говорил, – дисбат. А они служили дальше срочную, в дисбате не оказались. Не знаю только – в Афгане или уже в Союзе дослуживали.

Смерть замполита

– У меня не было ни одного подследственного, которого мне не было бы жалко. Скорее я могу вспомнить одного подонка-следователя, который ради карьеры готов был, глазом не моргнув, перешагнуть через человеческую судьбу. В то время я служил в Шинданте. Было распространено информационное письмо о том, как следователь с блеском провёл следствие и установил убийцу. Ситуация была такая: 1 мая группа офицеров и прапорщиков сидели в курилке на аэродроме в Кундузе. Поддатые, естественно. Решили они салют устроить и начали стрелять – и в воздух, и не в воздух.

А метрах в семидесяти находилась баня их же вертолётного полка, где в это время парились командир полка, замполит и две дамочки. Услышали они эту стрельбу, и замполиту захотелось посмотреть, кто это средь белого дня на аэродроме стреляет. Баня была сложена из валунов, самострой, и огорожена забором каменным с калиткой деревянной. Подходит он к этой калитке и начинает её открывать. И в этот момент пуля прошивает раму двери, брус и попадает ему прямо в глаз. Замполит убит наповал. Конечно, специально с семидесяти метров из пистолета так попасть невозможно. Случайность это. Обвиняют старшего лейтенанта, вертолётчика из Выборга.

В конце концов, через год с лишним, парня мы отстояли. А тогда прочитал я информационные письма – фамилия следователя была знакомая. В письме было сказано, что он с блеском провёл визирование через дырку в брусе двери (визирование – восстановление траектории движения пули по каналу в брусе. – Ред.). Он якобы вычислил, кто именно стрелял.

А в восемьдесят третьем, летом, я попал в Кундуз, где всё это и происходило. В Кундузе некому было работать – один следователь со сломанной ногой в госпитале, другие болеют, вообще никого не осталось. И вот это дело мне попалось – оно как раз вернулось на доследование. Первый раз осудили старшего лейтенанта вертолётчика за убийство по неосторожности, дали ему три года условно. А что это для офицера значит – увольнение из армии, никаких афганских льгот, жизнь сломана полностью. Каким-то образом адвокаты добились отмены, и дело вернули на доследование. Вот мы со вторым следователем начали его изучать.

В качестве доказательства в деле был кусок этого бруса с дыркой от пули пистолета Макарова. Предыдущий следователь проводил следственный эксперимент – посадил в курилку всю эту компанию в том же положении, как в тот самый момент, и провёл визирование через дырку в брусе с помощью какого-то прибора. И этот прибор якобы точно показал на старшего лейтенанта. Конечно, бывает, что в толстой преграде или в двойном окне через сквозные дырки проводится визирование, и можно определить точку, откуда произведён выстрел. Но пуля пробила дверь в тот момент, когда она приоткрывалась! Преграда-то не была неподвижная. А расстояние, на которое была приоткрыта дверь, показала дамочка, которая была с замполитом. Она якобы подходила к двери вместе с ним. При этом получается, что если сдвинуть дверь на сантиметр туда-сюда, тогда визирование это уйдёт на семьдесят метров вообще в сторону, даже близко не попадёт на эту группу.

Читаем дальше. После визирования следователь проводит дополнительный осмотр места происшествия – двора бани. И под стеной бани, уже после визирования, в ходе дополнительного протокольного осмотра, обнаруживается пистолетная пуля. Назначается экспертиза, и оказывается, что пуля была выпущена из пистолета старшего лейтенанта. Смотрим на пулю – она в целостности сохранилась. А ведь она пробила кусок деревяшки, глазницу и череп и ударилась в булыжник стены. На пуле ни одной царапины, только следок от нарезки. Мы её – в конверт и из Афгана отправляем в Москву, в институт криминалистики. Вопрос: ребята, это реально, чтобы пуля столько преград прошла, ударилась в стену бани и осталась в таком состоянии?

Пулю отправили, а сами читаем, как её нашли. В ходе дополнительного осмотра один из понятых, прапорщик, эту пулю нашёл под стеной бани. На момент следствия прапорщика этого уже в Афгане не было, он отслужил уже. Установили, где он живёт, и отправили поручение допросить прапорщика, выяснить, как была обнаружена пуля. Приходит ответ. «Да, я участвовал в дополнительном осмотре. Меня следователь подозвал и говорит: «Видишь, пуля лежит?»».

А потом пришло заключение экспертизы из Москвы – пулька эта никаких преград не проходила и об стеночку тоже не ударялась. Её выстрелили либо в тюфячок ватный, либо в водичку, поэтому она осталась целёхонькой. Вот так следователь пошёл на полную подтасовку фактов, чтобы карьеру себе сделать.

Почему развалился Советский Союз

В начале девяностых годов я был в командировке в Карабахе. Поступает сообщение – в горном азербайджанском селе застрелили одного старика. Он ветеран войны был, азербайджанец. Его из мелкашки (малокалиберной винтовки. – Ред.) убили в тот момент, когда он был высоко на дереве – сухие сучки ломал на дрова. Одна пуля попала в голову, другая – в бок.

К тому времени из прокуратуры Степанакерта, где было больше армян, азербайджанцы ушли. Все начали голову ломать – кого послать. Азербайджанских милиционеров нет, посылать армянского – на верную смерть. Вот тут про меня, русского, и вспомнили. Тайно привели двух азербайджанцев – опера и судебного медика, – чтобы они меня сопровождали, и мы поехали.

Пока ехали, колотило от страха, что нас там зарежут. Как раз незадолго до этого был случай в Карабахе, когда при выезде на происшествие опергруппу на ножи подняла озверевшая толпа: был убит эксперт-криминалист и сотрудник уголовного розыска – русские ребята. Вспоминать об этой поездке до сих пор страшно. Очень трудно было уговорить родственников убитого разрешить сделать вскрытие. В конце концов, сделали – прямо у дома на улице, на обыкновенной лавке.

И уже после распада СССР, вспоминая этого безобидного старика-ветерана, я осознал, что советское государство, которое не сумело защитить того, кто защищал его в Великую Отечественную войну, обречено.

Партийная «исповедь»

Рассказывает подполковник В.:

– В Афганистане я начинал службу замполитом. И всегда ходил вместе с группами на боевые выходы, чтобы самому прочувствовать – когда солдат уставать начинает, когда он начинает хотеть пить. Я и тогда, и сегодня учу разведчиков – надо обязательно одну банку тушёнки, один брикет сухпайка с собой назад с выхода приносить, я отбирать это на базе не буду. Это очень не просто – ушли в горы на три дня, а вернулись через пять, как тут можно сэкономить что-то. Поначалу они к моим советам скептически относились, пока сами в горах не пробыли намного дольше, чем планировалось. И вот когда они всю кору на деревьях и траву вокруг себя съели, только тогда сказали – да, товарищ командир, правильно вы нас учили. Сам я во время выходов до сих пор вообще ничего не ем. Во-первых, это из опасения ранения в кишечник. Если голодный – есть шанс, а если там что-то есть внутри, то всё, конец. Многие удивляются, как это несколько дней по горам можно вообще без еды ходить. А я за много лет организм свой православными постами закалил, так что сил вполне хватает.

И ещё очень важно, чтобы бойцы не зверели, а ведь на войне это очень легко происходит. В Афганистане я устроил такую акцию – мы в местный детский дом принесли продукты. Правда, первый раз незадача вышла – все они на следующий день оказались на местном базаре, до детей не дошли. Мы это учли, и когда пошли во второй раз, я солдатам говорю: «Подходишь к ребёнку, тут же открываешь банку со сгущёнкой и даёшь ему в руки». Надо было видеть глаза и детей и моих бойцов в этот момент. Словами это передать невозможно! Но зато сейчас мои солдаты в человека, если есть хоть малейшее сомнение, что он, может быть, и не боевик, ни за что не выстрелят.

Командиру очень важно понимать на своём опыте, что чувствует и переживает солдат в бою или экстремальной ситуации. Вспоминаю, как сам в первый раз попал под автоматный обстрел в Афганистане. Меня как заклинило – стою у стены дома, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Мне кричат – стреляй, ложись, беги, делай что-то! А я как столб замер и всё. Потом, когда отошёл, страшно стало – а вдруг так со мной всегда будет? Как же воевать? Но ничего, в следующий раз всё уже было нормально. Так что нельзя солдата за растерянность в первых боях осуждать, надо дать ему время привыкнуть, тогда уже и спрашивать можно. И ещё мне никак не забыть случай, когда у меня парашют не раскрылся. Сначала показалось, что я чеку не выдернул. Смотрю – да нет, вот она чека, в правой руке. И сам вроде парашют укладывал, всё должно быть нормально. И тут на мгновение тоже всё в голове смешалось. Потом собрался, открыл запасной парашют и приземлился. А сам думаю – а если на моём месте молодой солдат оказался бы? Как его настроить, чтобы он не растерялся и сам себя спас? Я своих бойцов учу, что выход из любого, казалось бы, самого безнадёжного положения, всегда есть. Надо только его искать и всегда бороться за свою жизнь в любой ситуации.

В Афганистане у меня была общественная нагрузка – я был парторгом отряда армейского спецназа. Как-то подходит ко мне офицер и говорит: «Фёдор Иванович, вот ты меня вчера в партию принимал. В связи с этим я вспомнил и хочу рассказать, какая у меня история произошла, когда мы недавно из Пакистана прорывались!.. Духи шли по пятам, и нам надо было перебежать дорогу по открытому месту. Первый наш разведчик побежал – падает… убит. Второй – падает… убит. Пришла моя очередь бежать на верную смерть. Тут я первый раз в жизни перекрестился – и рванул… Меня даже не зацепило. А ведь я вчера в партию вступил. Как же так?» Я ему ответил просто: «Ведь то, что перекрестился, не снизило боеспособность группы? Ведь так? Тогда всё нормально».

Позже случилось у нас ЧП – солдат замахнулся на офицера. А ведь оружия кругом полно, такие стычки могли очень печально закончиться. Начинаем разбираться. Оказывается, на шее у солдата (а солдат был мусульманином) висел кожаный мешочек, в который матери по традиции вкладывают сыновьям листок с сурами из Корана, что, по мусульманскому преданию, защитит солдата в трудную минуту. Это похоже на православный обычай, когда русские матери зашивают в одежду солдата 90-й псалом. И офицер, узнав, что именно висит на шее у бойца, хотел сорвать этот мешочек. Солдат не давал ему это сделать. Так что они чуть не подрались.

Вызываю к себе солдата. Можно представить, к чему он приготовился, когда его к парторгу по такому вопросу позвали. Спрашиваю: «Так что случилось?» Он: «Этот мешочек мне мама дала перед отправкой, я его ни за что не отдам». Успокоил я бойца, как мог, и пошёл к офицеру. Говорю ему: «Чем тебе этот мешочек помешал?» А он мне: «Так ведь не положено!». Я – в ответ: «А ты теперь представь, что чувствует человек, когда кто-то руку поднимает на то, что ему мать дала. Для него, может, это не столько религиозный предмет, сколько напоминание о доме, о матери. Да он что угодно сделает с тем, кто на этот мешочек позарится!» Тот упорствует: «Так он же на меня замахнулся!» А я снова ему в ответ: «Я бы в такой ситуации точно так же поступил. Это он мать свою защищал!» А в конце нашего разговора сказал ту же фразу, что и раньше: «Если на боеспособность солдата этот мешочек отрицательно не влияет, то не надо его трогать. Оставь парня в покое». Так этот конфликт и погасили.

Самого меня крестили в детстве. Когда я поехал в Афганистан, я был абсолютно уверен, что меня убьют. Женился я перед самым отъездом с мыслью, что хоть квартиру жена получит за меня. Крестик свой перед границей спрятал в самое надёжное место – в партбилет. И так получилось, что уже в Афганистане я крестик этот потерял!.. И до сих помню, как мне стало жутко и страшно… Но потом крестик нашёлся, и вернулся я домой живым и невредимым.

В человека очень трудно стрелять

Рассказывает подполковник З.:

– Не забыть мне один случай, который с точки зрения здравого смысла объяснить почти невозможно. В Афганистане мы с группой заметили: едет по дороге трактор – «Форд», по-моему – с прицепом, по всем приметам душманский. Мы дружно начали по нему работать из всего, что у нас было. Каждый отстрелял по два магазина (в магазине АК-47 тридцать патронов. – Ред.), ещё и пулемётчик полную ленту выпустил. Расстояние было небольшое, метров сто, так что полное решето должно было получиться из всех, кто в тракторе был. Начали мы перезаряжать и видим такую картину – вылезает из кабины душман, идёт к прицепу и снимает тент. Под тентом у него – «эрликон» (многоствольный пулемёт для стрельбы по воздушным целям. – Ред.). И как начал он по нам из него поливать! Мы мгновенно носом в землю все зарылись и лежим не шевелясь. Отстрелял он боезапас, спокойно сел в свою арбу и тихо уехал.

Мы потом долго голову ломали, почему же так в него никто и не попал. Таких случаев в Афганистане много было – стреляет кто-то в «духа» практически в упор и не попадает. А объяснение очень простое – очень трудно нормальному человеку в живого человека стрелять.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6