скачать книгу бесплатно
Я собиралась ответить, но Люк поднял палец в знак возражения. Обернувшись, я увидела стоящего за спиной официанта.
– Бутылочку «Шато О-Брион», будьте так любезны, – заказал Люк на прекрасном французском.
Официант, записав заказ, поспешно удалился.
– Ты меня позвала, но вдруг отменила зов. Передумала. Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного. Ты не мстительная особа. Никогда ею не была.
– Что, черт побери, ты несешь? – прошипела я.
Люк приподнял бровь.
– Серьезно, Рыжик? – Он протянул руку через маленький столик и убрал с моего глаза прядь волос, выпавшую из прически. – Кажется, я припоминаю, как ты, свернувшись калачиком на кровати, пожелала чего-то очень плохого. – Люк глубоко вздохнул. – Я надеялся, ты пожелаешь ему смерти, но ты промолчала. А я, кстати, был бы счастлив. На этот раз у нас кто? Роджер Ламберт? Боже, он еще больший засранец, чем Билли Рэпп. Ответь мне, Рыжик, почему всегда он? Неужели ты ничего не можешь с этим поделать?
– Ты о чем вообще? Кто такой Билли Рэпп?
Люк бросил на меня озадаченный взгляд.
– Неважно.
– Ты утопил мать Сары, – прохрипела я.
– Нет. – Он указал на меня пальцем. – Технически это сделала ты.
Люк заказал еду, и нам принесли жареный картофель с пармезаном и трюфелями. Он приступил к трапезе так беззаботно, будто мы болтали о группе, которую только что встретили в отеле «Рок-н-ролл», а не об убийстве женщины. Люк смолк, ожидая, когда уйдет официант.
– Серьезно, Хелен, давай будем соблюдать осторожность? – Он взял очередную картофельную палочку с серебряного подноса и указал ею на меня, прежде чем обмакнуть в майонез. – Ты была неаккуратна с желаниями. Ты пожелала… погоди-погоди… Как же ты сформулировала? – Он уставился в потолок. – Пусть на Сару обрушатся беды.
– Я сказала, что желаю ей смерти. – Словно обиженный ребенок, я схватила пару картофельных палочек и засунула их в рот. Я жевала медленно, надеясь продемонстрировать свое отвращение.
– Нет. – Люк покачал головой. – Ты этого не говорила. – Варнер сделал глоток воды. – Иначе она была бы мертва. Конец истории. Ты забыла? Мы должны быть конкретны с желаниями. – Люк пригрозил мне картофелиной.
– Я не желала ей смерти. – Я откинулась на спинку, самодовольно скрестив руки.
– Ладно, я повторю. Ты сказала: «Я хочу, чтобы на Сару обрушились беды». – Варнер вскинул ладони. – Беды означают все что угодно. Здесь игра слов не к месту, Рыжик. Ты на клеточном уровне обязана это понимать. – Он протянул руку, как будто хотел что-то мне преподнести. – Если ты просишь птицу, то можешь получить корнуэльскую курицу или индейку на День благодарения. Точность – ключ к успеху. – Варнер выразительно поднял палец, словно какой-то политик, а затем, как сумасшедший из малобюджетного фильма, сменил тему. – Мне нравится это место. – Лицо его просияло. – Оно напоминает о нас в 1938 году.
– Ты псих, – прошептала я в ответ.
Но он меня проигнорировал.
– Тогда тебя звали Норой. Нора Уилер.
Имя, слетевшее с его губ, потрясло меня как давно забытая песня. Песня, которая была погребена в недрах моей памяти, но которую я по-прежнему любила. Я, конечно, не призналась, но имя Нора Уилер показалось мне очень знакомым. У меня возникло странное желание поправить Варнера и сказать: «Нет, не Нора. Норма. Норма Уилер». Все это безумие как будто дразнило мой разум. Я решила дать Варнеру еще пять минут, а затем извиниться, удалиться в уборную и выскользнуть на улицу через заднюю дверь. С утра я обязательно позвоню Микки, чтобы обсудить это адское свидание.
Люк продолжал есть. Официант тем временем открыл вино, налил его в бокалы и поставил бутылку на стол.
– Могу я после ужина кое-что тебе показать? – Люк поднял бокал и осушил до дна. При этом он не суетился, не взбалтывал вино и не нюхал, будто не было в нем ничего такого, что могло бы удивить или порадовать.
Мы ели в тишине. Покончив с ужином, Люк попросил счет.
Выйдя из «Софителя», мы первым делом поймали такси, однако я остановилась, прежде чем занять свое место.
– Я поеду следом.
Швейцар все равно уже заказал машину.
– Встретимся на Мэйн-авеню. В «Ганновере», – согласился Люк, пожав плечами.
– Мне нельзя туда. Мой бывший муж…
– Роджер Ламберт… Ты думаешь, я не знаю? – Он покачал головой и уселся в такси. – Господи, Рыжик, иногда ты… – слышала я его бормотания.
А вот и он – мой шанс на побег. Сев в такси, я велела водителю направляться в мою квартиру на Ист-Кэпитол.
Но когда машина проезжала по Нью-Йорк-авеню мимо Национального музея женского искусства, любопытство все же взяло верх. Если честно, Люк взбудоражил мой интерес. Даже несмотря на его безумные речи, с ним было как-то… спокойно. После развода я словно затаила дыхание, а теперь, спустя год, наконец-то выдохнула. Склонившись к переднему сиденью, я попросила водителя изменить маршрут. Через несколько минут такси остановилось у входа в музей, где я увидела Люка, стоящего у стены с сигаретой во рту.
– А я уже начал сомневаться, что ты объявишься.
– У тебя пятнадцать минут, чтобы меня впечатлить, – предупредила я, скрестив руки.
Я ожидала, что при входе в галерею нас сразу развернут, но, к своему удивлению, ошиблась. Хотя музей уже закрылся для посетителей, Люк зашел через парадную дверь с уверенностью сотрудника – нет, с уверенностью владельца! Когда мы прошли через рамки, сотрудники галереи встретили Варнера с невероятным радушием.
– Добро пожаловать, мистер Варнер, – приветствовали они.
Происходящее меня изумило. Мы с Роджером никогда не приезжали сюда в нерабочее время, а теперь я стояла в холле и удивлялась, как, черт возьми, нас пустили в музей в столь поздний час?! Сотрудники службы безопасности не только не возражали, но были даже рады помочь.
Трехэтажное здание галереи с видом на воду занимало целый квартал. Обычно я терялась в этих помещениях и забредала в самые глубины залов с картинами фламандских художников. Однако Люку Варнеру карта не понадобилась: он пробирался по коридорам с присущей ему уверенностью, даже не оборачиваясь. И он знал, что я следую за ним.
– Ненавижу это место. – Я походила на ребенка на экскурсии. Я питала истинную ненависть к этому строению из стекла и мрамора.
– Почему? – Люк посмотрел на гладкие, недавно отполированные полы, которые громко скрипели под ботинками. Его голос эхом разнесся по залу.
Почему? Я задавалась этим вопросом тысячу раз. Думаю, в распаде нашего брака я винила галерею больше, чем Сару или проблемы бесплодия. Открытие музея и поддержание его на плаву на протяжении многих лет стали для нас с Роджером камнем преткновения. Я была против переноса галереи на новое место и призывала Роджера оставить коллекцию в первоначальном здании. Роджер, со своей стороны, считал старые залы слишком маленькими для демонстрации своих «шедевров». Он утверждал, что ему пора «отвергнуть ностальгию». Вскоре он стал одержим идеей большого чистого музея, просто грезил о диссонансе старых картин и нового выставочного пространства. Но когда понял, что я эту затею не одобряю, перестал разговаривать со мной о переезде и показывать чертежи. Сара, с другой стороны, посчитала переезд на Мэйн-авеню блестящей идеей. Ее имя стало все чаще вкрадываться в наши разговоры. Ей нравилась отведенная под строительство земля, план здания, мрамор. А вскоре она уже сопровождала моего мужа на суперважных церемониях вроде закладки первого камня или обхода стройки с каской на голове.
– Этот музей стоил мне брака, – крикнула я вслед Люку. – Он похож на женщину. – Я остановилась, обдумала собственное признание. – А там уже и настоящая женщина нагрянула.
– Держу пари, настоящая задела сильнее? – Варнер продолжал идти, петляя по комнатам.
– Вот кретин, – пробормотала я под нос, но поспешила за ним.
– Сделаю вид, что ничего не слышал, – отозвался Варнер.
Настоящей жемчужиной Роджера стала недавно завершенная инсталляция Огюста Маршана. Это была самая большая коллекция его картин в мире, включая родную страну художника – Францию. В те годы, когда мы познакомились, Роджер лихорадочно собирал его полотна. Он начал коллекцию со времен, когда работы Маршана хранились лишь в музеях второго уровня и их можно было купить за гроши. Роджер видел в рабской преданности Маршана обнаженной женщине нечто такое, чего я никогда не замечала. Его работы отличала почти фотографическая точность, но они были настолько отполированы, что лишались какой-либо сексуальности. Черт, мы стояли перед этими сияющими обнаженными нимфами тысячи раз, но я все равно находила стулья от Eames более привлекательными. Обнаженных нимф и женщин с фермы как будто вырезали из камня и перенесли прямо на холст, окутав приглушенными тонами красного, зеленого и синего. Когда импрессионисты, такие как Мане, Матисс и Дега, начали рисовать проституток и алкоголиков, впервые показав настоящий Париж, техника Маршана стала выглядеть еще более устаревшей. Один особенно суровый конкурент высказался, что картины Маршана «так же актуальны, как драпировки». Конечно, тот факт, что Маршан в последние годы жизни зарабатывал на жизнь созданием искусных салонов для богатых покровителей, выставил его в дурном свете среди современников. Будучи редким художником, который разбогател при жизни, Маршан не удостоился хвалебных од в учебниках по истории. И Роджер, пользуясь моментом, выкупил его работы за гроши.
Я всегда скептически относилась к ценности этих картин. Огромные массивные рамы напоминали дешевые произведения искусства в холлах отелей. Внизу, в запертом хранилище, покоились мольберты, краски и кисти Маршана – все, что было продано внучкой художника, очень нуждавшейся в деньгах. Роджер, в свою очередь, стал тем, кто при любой возможности терпеливо скупал и скупал все, что имело отношение к Маршану.
Люк внезапно остановился перед большой картиной от пола до потолка, которую я никогда раньше не замечала. С холста на нас смотрела девушка не старше шестнадцати с длинными каштановыми волосами. Она стояла на ступеньке. Волосы юной особы гармонировали с одеждой в темно-зеленых и коричневых тонах. Скорее всего, ткань была изношена и выцвела от частой стирки. Она стояла босиком, с раскинутыми руками, но гладкая кожа при этом сияла розовым оттенком, как у херувима. Картина выглядела настолько реалистично, что казалось, девушка вот-вот спустится из рамы прямо на мраморный пол. Модель с почти вывернутыми наизнанку локтями выглядела немного несуразно. Я сразу заметила эту деталь, поскольку мои собственные руки ничем не отличались.
– Ну? – Люк стоял перед картиной, спрятав ладони в карманы. Хотя он изрядно сдобрил темно-русые волосы гелем, они все равно начали завиваться от вашингтонской влажности.
– Мило. – Я сковырнула с ногтя отслаивающийся лак.
Варнер рассмеялся и раздраженно закрыл лицо рукой.
– В самом деле? Это все, что ты скажешь об этой картине? – Люк повернулся, подошел к скамейке в центре зала и уселся на нее, словно обиженный подросток.
Пожав плечами, я взглянула на девушку на холсте.
– Тебе следует знать, что Огюст Маршан никогда не производил на меня особого впечатления. Этот художник – больное место в наших отношениях с Роджером.
Я повернулась к Люку с легким скрипом каблуков по мраморному полу. Этим вечером я была довольна своим нарядом – короткой черной юбкой и ботинками, – но теперь он казался странно чужеродным. Зато я почти ощущала мягкую потертую ткань, облекавшую девушку на картине, и мне хотелось закутаться в нее.
– О, как поэтично. Маршан не произвел на тебя впечатления. Я целые жизни ждал, чтобы услышать эти слова… – Он покачал головой и запустил пальцы в волосы, словно разочарованный в глупом ученике учитель. – Это ты. – Варнер указал на картину, как будто я была недалекого ума. – Разве ты не видишь?
Я хотела ответить что-то невероятно умное, но вместо этого склонила голову, посмотрела на картину и сказала:
– А?
Положив руки на бедра, я приблизилась к холсту и прочитала название: «Босоногая девочка, 1896 год». А затем наклонилась и сделала что-то очень странное – то, чего никогда раньше не делала и даже не знала, что умела. Я взглянула на мазки. Разглядела толщину краски и слои. Я хорошо понимала, как писалась картина. Затем я выпрямилась в недоумении и направилась к скамейке, чтобы сесть рядом с Люком. Склонившись к нему, я прошептала заговорщическим тоном:
– Она написана в тысяча восемьсот девяносто шестом году…
Люк встал. Обойдя меня, он поднял палец и вновь направился в мою сторону. Когда он склонился ко мне, наши глаза встретились. Я почувствовала запах вина и легкую нотку одеколона, которая приятно меня удивила.
– На самом деле она написана в тысяча восемьсот девяносто пятом. Табличка врет. Сосредоточься, Рыжик. Посмотри на нее! Посмотри внимательно! Постарайся вспомнить!
Я уставилась на девушку, которая тоже не сводила с меня глаз. Ее волосы были собраны в простой хвост; выбившиеся пряди обрамляли ее лицо. Она напомнила мне саму себя в тринадцать лет, еще до подтяжек, операции по исправлению сломанного носа и яркого медного цвета волос, который заменил мой естественный каштановый оттенок. Волосы девушки были пышными, непослушными. Глядя на нее, я думала, что приложила много усилий, чтобы не выглядеть как она. В глазах девочки застыла печаль.
– Такое ощущение, что ей грустно.
– Тебе и правда было грустно. – Люк, похоже, смирился с тем, что я ему не верила.
Я встала, поправила юбку. Мне хотелось чем-то занять свои руки, поэтому я принялась снимать с одежды воображаемый пух.
– Свидание вышло очень интересным, мистер Варнер. Правда.
Я улыбнулась и, цокая каблуками, направилась прочь из зала и музея. Люк Варнер за мной не последовал.
Когда я вернулась в квартиру, то поняла, что кое-что из его слов засело в душе. Нет, я не могла утверждать, что поверила ему, но… Он знал о матери Сары и Роджере, и это не могло меня не встревожить. Да, он мог получить информацию от Микки, но я сомневалась в этом. Люк Варнер слишком хорошо знал мои мысли.
В ту ночь я уснула быстро. Мне снилась Франция: поля и деревушки, подсолнухи и каменные дома, колодцы с ведрами и холодные известняковые полы, и все в оттенках желто-зеленого, которые я едва ли видела наяву. Мне снились темная зелень лесов, серебристые сине-зеленые тени кустов, насыщенная зелень летней травы.
Трава выглядела настолько реальной, что, казалось, я могла до нее дотронуться.
Глава 4
Джульетта ЛаКомпт
Шаллан, Франция, 1895 год
Июньское утро выдалось на удивление теплым. Джульетта ступила на каменное крыльцо, ожидая почувствовать прохладу, но тут же юркнула обратно в кухню, спасаясь от обжигающей жары. Мать с хмурым видом подняла глаза и спустя мгновение снова вернулась к мытью кастрюли.
– Ступай за водой, да побыстрее!
Джульетта вновь шагнула на крыльцо, и вторая попытка далась легче. Взглянув на мать, она поспешно сбежала с плоских ступеней на шелестящую под ногами влажную траву. Капли вчерашнего дождя по-прежнему цеплялись за травяной покров.
Крепко держа в руках ведро, Джульетта помчалась к колодцу.
Дорога проходила мимо дома месье Маршана. Остановившись перед высокой каменной стеной, Джульетта поднялась на цыпочки. Хотя в этом году она заметно подросла, заглянуть через забор пока не получалось. Покосившись на ведро, Джульетта перевернула его и встала ногами на дно, чтобы лучше рассмотреть чужие владения. Дверь была открыта, и белый занавес колыхался на ветру, открывая путь в небольшой садик. Слухи оказались правдой. Маршан вернулся.
– Боже мой, девочка, ты же упадешь и убьешься. Если хочешь зайти, просто пройди через ворота.
Изумленная Джульетта, потеряв равновесие, упала с оловянного ведра.
– Простите, месье. – Она опустила глаза, глядя на свои ступни, так изумительно нарисованные Маршаном в прошлом году. Вновь взглянув на мужчину, Джульетта поняла, что он тоже смотрит на нее.
– Боже… Ты выросла с прошлого лета.
Джульетта спешно наклонилась, схватила ведро, чтобы убежать. Она не понимала, почему чувствует себя настолько чужой рядом с человеком, который рисовал ее десятки раз. Маршан был в белоснежной рубашке и простых коричневых брюках. Джульетта предполагала, что это его деревенский наряд, не одежда, в которой он блистал в салонах Парижа.
Джульетта снова поймала на себе его изучающий взгляд.
– Мне стало любопытно, месье…
Она подняла глаза. За зиму он отрастил бороду, которая почти полностью поседела. Волосы цвета невозделанного поля, что простиралось за каменной стеной, начали седеть на висках и рассыпались вокруг его лица, будто художник забыл подстричься или расчесаться.
– Я лишь хотела поздороваться.
– Заходи завтра утром, юная Джульетта. Скажи матери, что я заплачу за твои услуги.
Когда Маршан развернулся и направился к воротам, Джульетта заметила трубку: художник вытащил ее из карманов брюк и начал набивать табаком. Бросив взгляд на свое грязное хлопковое платье, она поняла, насколько жалко должна выглядеть в его глазах. Подол измазался после погони за цыплятами, а округлившаяся грудь с ребячливым бесстыдством выступала из-за тонкой хлопчатобумажной ткани. Но Джульетта больше не была ребенком – ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать лет.
Джульетта наблюдала, как Маршан, попыхивая трубкой, свернул за угол и открыл ворота, ни разу не взглянув в ее сторону.
Схватив ведро, Джульетта побежала по мягкому зеленому холму к колодцу и быстрыми движениями принялась накачивать воду. Ей потребовались годы, чтобы научиться работать с помпой, не прикладывая вес всего тела. Вода в колодце была прозрачной, отчего Джульетта решила, что один из слуг Бюссонов приезжал ранее и слил застоявшуюся. Она вымыла ведро, а затем, убедившись, что в нем нет грязи, наполнила его до самого верха. Каждое утро Джульетте приходилось одной ходить к колодцу. Ее девятилетняя сестра Дельфина пока что не могла носить тяжелые ведра. Металлические ручки врезались в руки, поэтому Джульетта быстро взбиралась на холм, попеременно перекладывая ношу из левой руки в правую.
Она сумела пройти целых 102 шага, прежде чем остановилась и сменила руку (раньше у нее получалось сделать всего 54). Остановившись перед воротами Маршанов, она поправила ведро и заглянула в сад. Художника Джульетта не увидела, но зато заметила на крыльце мадам Маршан в синем хлопковом платье, скрывавшем большой живот. Она ждала ребенка.
Джульетта вновь схватилась за ручку и поспешила по дороге к дому; там девушка осторожно поставила ведро на стол, гордясь, что не пролила ни капли. Смахнув с глаз длинные каштановые пряди, липнувшие к вспотевшему лбу, Джульетта обдумала свои следующие слова.
Мать тем временем резала морковь и лук-порей.
– Месье Маршан вернулся.
– Я слышала. – Хмурясь, мать отбросила предплечьем темные волосы.
Когда-то, подумала Джульетта, ее мать наверняка была очень красивой женщиной, но трое живых детей и один погибший сделали свое дело. Голубые глаза ее обрамляли темные круги – следы бессонных ночей; одежда свисала с исхудавшего тела. Джульетта удивилась, увидев мать дома. Обычно она ухаживала за большим садом, в котором в основном росли травы – розмарин, лаванда, базилик. Однако были и другие, более экзотические растения: акация, женьшень, гибискус, девясил и полынь. Хотя загорелые пальцы матери едва не стерлись от постоянного мытья и уборок, в ее облике присутствовала утонченная элегантность, намекавшая на другое время и положение. И хотя Джульетта не застала этого времени, она представляла, что раньше мама держалась как прима-балерина. У ее родителей была предыстория, которая теперь рассказывалась только взглядами и шепотом.
Днем мать Джульетты прогуливалась по саду, приглядывая за растениями куда внимательнее обычного фермера. Пока отец изучал кукурузный урожай на предмет обычных проблем, вроде недостатка воды или признаков заражения, мать осматривала побеги с участливой осторожностью лекаря. Две недели мать сушила травы, после чего убирала их. Некоторые из трав она продавала в виде пасты или масла городской аптеке. Женщины частенько захаживали вечерами в дом ЛаКомптов, тихонько стуча в большую деревянную дверь.