Сборник статей.

Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования



скачать книгу бесплатно

© М. Шруба, О. Коростелев, составление, 2015,

© Авторы, 2015,

© Новое литературное обозрение. Художественное оформление, 2015

От составителей

В основу настоящего издания легли материалы конференции «Псевдонимы русской эмиграции в Европе (1917–1945)», состоявшейся 3–5 сентября 2014 г. в Рурском университете в Бохуме (Ruhr-Universit?t Bochum). Исследователи, принявшие участие в конференции, и другие авторы сборника являются одновременно участниками международного исследовательского проекта по составлению «Словаря псевдонимов русского зарубежья в Европе (1917–1945)». В проекте участвует свыше двадцати ученых из России, Германии, Эстонии, Латвии, Литвы, Грузии, Швейцарии, Италии, Израиля, Чехии, Болгарии, Польши, Хорватии и США. Финансирование проекта обеспечено в 2013–2015 гг. Немецким научно-исследовательским сообществом (Deutsche Forschungsgemeinschaft, DFG).

Настоящий сборник состоит из трех отделов: «Статьи», «Материалы» и «Библиография». В отдел «Статьи» вошли, во-первых, работы, посвященные различным аспектам теории псевдонима, в частности особенностям употребления псевдонимов в условиях эмиграции; во-вторых, статьи о периодических изданиях русской эмиграции первой волны как местах преимущественного применения псевдонимов и криптонимов; в-третьих, работы, в которых изучается псевдонимный репертуар ряда авторов (П. М. Бицилли, А. С. Бухов, А. Ф. Лютер, П. М. Пильский, С. А. Соколов), раскрывается авторство отдельных псевдонимных текстов, анализируются опубликованные под псевдонимом произведения.

Отдел «Материалы» содержит републикации газетных фельетонов, которые литераторы русского зарубежья в межвоенные годы посвятили псевдонимам; публикуемые тексты почерпнуты из малодоступных, как правило, повременных изданий 1920–1930-х гг. (парижское «Возрождение», варшавская газета «За свободу!», ревельские «Последние известия»).

В отделе «Библиография» помещен, в частности, перечень русскоязычных работ по псевдонимистике, а также список изданий периодической россики межвоенных лет и росписи содержания ряда литературных и критико-библиографических журналов русского зарубежья. Особый интерес представляет «Список доступных в интернете периодических изданий русского зарубежья 1917–1945 гг.»; это путеводитель по целой виртуальной библиотеке, в которой на сегодняшний день находится уже свыше четырехсот повременных изданий русского зарубежья, выложенных в открытый доступ, но зачастую труднонаходимых.

Статьи

Роман Тименчик
Об эмигрантских ложноименах

Исследование эмигрантской псевдономастики за последнее тридцатилетие прошло от первых робких (порой и неверных) догадок до создания ожидающего своей скорой презентации вполне солидного свода.

Когда это была совершеннейшая terra incognita, я, помнится, в 1975 г. терзал покойную Н.

И. Столярову – не она ли подписалась «Н. Ст.» под рецензией на стихи Вадима Гарднера (биография которого меня интересовала) в «Последних новостях» в 1929 г. Она отрицала, но, как всякий так называемый «проницательный читатель», я сомневался в ее памяти. Потом только я узнал, что это криптоним М. Осоргина. В ту эпоху восторженного неведения могли случаться и более скандальные казусы вроде приписывания Марине Цветаевой псевдонима «Адриан Ламбле» (а это реальное лицо) в переводе «Цветов зла»[1]1
  См.: Карабутенко И. Цветаева и «Цветы зла» // Москва. 1986. № 1. С. 192–199.


[Закрыть]
. Словечко «Ярхо», вылезшее на поля гектографированной диссертации Людмилы Фостер против имени «Б. де Люнель», мне долго казалось типографским браком[2]2
  Ср.: Библиография русской зарубежной литературы 1918–1968 / Сост. Л. А. Фостер = Bibliography of Russian Emigre Literature 1918–1968 / Compiled by L. A. Foster. Boston, 1970. Vol. 2. P. 723.


[Закрыть]
(а мне две подписанные де Люнелем пьесы с ветхозаветной травестией мнились в конце 1960-х гг. написанными пером М. А. Булгакова). Лишь потом я понял, что это механическая фиксация пометы руководителя диссертации Романа Якобсона на полях рукописи, что-то вроде подписи «Обмокни» из гоголевской «Тяжбы». Вероятно, именно Якобсон был в курсе передачи рукописей пьес Бориса Ярхо в эсеровский журнал «Воля России» во время пребывания автора в Праге в 1922 г.[3]3
  См. о получении письма от сотоварища по Московскому университету «некого иудея Ярхо», проживающего в Праге, в письме Н. С. Трубецкого Г. Флоровскому и П. Савицкому от 27 августа 1922 г. (Записки Русской Академической группы в США. New York, 2011–2012. Т. 37. С. 87); ср. удостоверение, выданное представительством РСФСР в Чехословакии Б. И. Ярхо взамен заграничного паспорта 4 сентября 1922 г. (РГАЛИ. Ф. 2186. Оп. 1. Ед. хр. 216).


[Закрыть]
. Тогда я ввел раскрытие псевдонима в статью о Борисе Исааковиче Ярхо в иерусалимской «Краткой еврейской энциклопедии».

Процесс дешифровки псевдонимов, как никакая другая историко-литературная рутина, чреват ошибочными реконструкциями. И не только потому, что зачастую укрыватель своего имени специально подбрасывает нам ложные улики (а в эмигрантской литературной жизни еще чаще в силу ее повышенной скрытности), но и в силу общей смысловой структуры псевдонима.

Ранний Виктор Виноградов в работе о поэтической символике приводил слова Оскара Уайльда из предисловия к «Портрету Дориана Грея»: «Кто раскрывает символ, идет на риск». Псевдоним и является символом, заменяющим своими изобретательными realiora скучные и случайные realia паспортного имени. И этот символ развертывается получателем, читателем в то, что поздний Виноградов называл «образ автора».

Очевидно, что сходные семантические процессы имеют место как в случаях поиска имени для литературного персонажа, так и при подборе ложноимени для автора-эмигранта[4]4
  Калька «ложноимя» – из стихотворения Л. Лосева («И ложноимя Иванов он подписует толков» – стихотворение про доносчика-анонима XIX века), эмигранта третьей волны Лифшица / Лосева, сделавшего игру на этимологии и омонимии своего псевдонима основой нескольких своих стихотворений.


[Закрыть]
. Про имена беллетристических персонажей напомню справедливый постулат Тынянова: «В художественном произведении нет неговорящих имен»[5]5
  Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Изд. подгот. Е. А. Тоддес, А. П. Чудаков, М. О. Чудакова. М., 1977. С. 269 (там же о псевдонимах как «лице автора»).


[Закрыть]
. Имя персонажа – микротекст, функционирующий в контекстуальном пространстве макротекста. Как всякий художественный текст, пусть и минимальной протяженности, фамилия персонажа «говорит» нам на разных уровнях, иногда находящихся в отношениях изоморфизма, иногда – в контрапунктических. Говорит фоносемантикой, акцентологией (напомним о разнице между «Ивановым» и «Ивановым»), морфологией, этимологией, омонимией, синонимией и антонимией[6]6
  См.: Тименчик Р. Имя литературного персонажа // Русская речь. 1991. № 5. C. 25–27.


[Закрыть]
.

Между прочим, может быть, существует известная связь между постоянно сопутствующей эмигрантскому литературному быту потребностью неназывания подлинного имени в печати в силу политической, социальной или личной конспирации – и интересом гуманитариев-эмигрантов к литературной антропонимике (я имею прежде всего в виду увлекательные работы Петра Бицилли об именах у русских классиков[7]7
  См., например: «Замечательно, что иным даже очень большим писателям не даются комические имена. Тургеневские Недопюскин, Бизьменков, Транквилитатин неубедительны, несмешны и как-то противны. […] Есть что-то очень сильное, внушительное и вместе тяжелое, недоброе, в таких именах, как Ставрогин, Свидригайлов» (Бицилли П. Происхождение имени Карамазовых // Россия и славянство. 1931. 24 окт. № 152. С. 3; то же: Бицилли П. М. Избранные труды по филологии / Отв. ред. В. Н. Ярцева. М., 1996. С. 633).


[Закрыть]
).

Псевдонимы «говорят» своей выразительностью и своей невыразительностью. Тот же «Иванов» – первым приходящий в голову пример нейтронима, как назвал это в своей классификации покойный переводчик В. Г. Дмитриев, автор содержательных работ по русской псевдономастике[8]8
  Дмитриев В. Г. Скрывшие свое имя. М., 1977.


[Закрыть]
– «вымышленная фамилия, не вызывающая никаких ассоциаций и поставленная как подпись». Насчет не вызывающих ассоциаций, конечно, не совсем точно сформулировано. «Иванов», как напоминал Ю. Тынянов, содержит коннотации безликости, среднестатистического[9]9
  Ср.: «Могут быть подчеркнуты признаки отрицательные: Иван Иванович Иванов в художественном контексте неминуемо вызывает [определенное] представление о человеке массовом, срединном, “N. N.” (хотя “NN” более схематично) […] Отрицательный смысл имеют фамилии безразличные: Сергеев, Антонов etc.; в художественных произведениях они играют роль грунта при наличии других цветовых пятен» (Тынянов Ю. О фамилиях в произведениях русских писателей // РГАЛИ. Ф. 2224. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 4 об.). Из других типов фикциональных имен, устанавливаемых Тыняновым, при детекции авторского именника следует указать на «фамилии, так сказать, подравнительные, которых назначение вызвать представление об исторических и вообще действительных [именах] фамилиях: Болконский, Друбецкой».


[Закрыть]
, что обыгрывалось и в тематическом номере «Сатирикона» – «Иван Иванович Иванов», и в одноименном стихотворении Заболоцкого, где «на службу вышли Ивановы в своих штанах и башмаках», и в публицистике.

Тут надо мельком коснуться еще одной генеральной проблемы – стилистический арсенал эмигрантской поэтики (таковая, я думаю, есть, с поправкой на наличие «внутриэмигрантской» в метрополии) расширяется новой нотой «остраннения» русского языка как такового. Эта нота возникает в иноязычной повседневной ксенофонии. И это остраннение начинается с самых уязвимых островков языка – междометий и имен. Воспользуюсь нарицательным Ивановым – у Иосифа Бродского: «Да, русским лучше; взять хоть Иванова: звучит как баба в каждом падеже».

С точки зрения эвристики выявления псевдонимов эти «нейтронимы» представляют главную опасность (как предлагал издателям подвергнутый цензурному табу Н. Г. Чернышевский, «надо будет выбрать какую-нибудь из обыкновеннейших русских фамилий: Андреев, Павлов, Яковлев, или какую другую в этом роде»[10]10
  Из письма Н. Г. Чернышевского к А. В. Захарьину от 30 октября 1884 г. (Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч.: [В 16 т.]. М., 1959. Т. 15. Письма 1877–1889 годов. С. 487).


[Закрыть]
). Хорошо, когда подпись эксплицитно сигнализирует свою псевдонимность, по терминологии Дмитриева инкогнитоним, вроде Незнакомец, Некто, Nemo, но Василий Шишков и Василий Сизов должны остановить только квалифицированного профессионала.

Продолжая аналогию стратегии крестителя литературного героя и избирателя псевдонима, укажем на сходство с конкретикой имянаречения в определенных повествовательных жанрах, например в т. н. светской повести, часто «романа с ключом» (roman ? clef), где в силу правил юридической безопасности надо выбрать имя, не существующее в реальном ономастиконе. Таков, скажем, «князь Вельский» в «Третьем Риме» Г. Иванова – имя, образованное от уездного города Вельск Вологодской губернии или от реки Вель, на которой он стоит. Фамилия, памятная по одному из самых известных подражаний Евгению Онегину – «Евгений Вельский», с параллелизмом северных рек Онеги и Вели. Как и «Вольский», испытанный еще в ХIХ веке псевдоним (сестры Лачиновы, например, или Махайский, автор «махаевщины», и попадающийся в эмиграции и, например, в берлинском «Накануне» использовавшийся Александром Гройнимом, потом уехавшим в СССР и расстрелянным в 1928 г.), так и фамилия «Вельский» бралась в псевдонимы в русской печати, в том числе эмигрантской, как, скажем, ревельским литератором с неблагозвучной фамилией Сосунов (по указанию Л. В. Спроге, в этом псевдониме у Петра Пильского ребусно зашифрован топоним – «Р [е] Вельский»). Последнее обстоятельство, назовем его для краткости какосемия, наталкивает на перспективу сравнительно-типологического обследования эмигрантской псевдонимики и практики перемены фамилий в советской России начала 30-х гг., изучавшейся еще А. М. Селищевым[11]11
  См.: Успенский Б. А. Смена имен в России в исторической и семиотической перспективе (К работе А. М. Селищева «Смена фамилий и личных имен») // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. Т. 5. С. 481–492; Селищев А. М. Смена фамилий и личных имен // Там же. С. 493–500.


[Закрыть]
.

При тесте на ложноименность следует иметь в виду некоторые генеральные моменты эмигрантского этоса.

Начну с примера. После Второй мировой войны в эмиграции прошел слух о том, что на Запад прибыл incognito (и это полагалось держать в полном секрете) писатель Игнатий Ломакин, нуждающийся в помощи.

Игнатий Семенович Ломакин печатался с 1910-х гг., был близок к группе крестьянских поэтов «Страда», участник их альманаха (и есть инскрипт вдохновителя группы С. М. Городецкого в 1915 г. «юнейшему из крестников»; предполагают также, что он тот «Игнатий», которому сделал дарственную надпись Есенин на книге 1920 года[12]12
  См.: Юсов Н. Одно время рядом с Есениным // Русь Святая (Липецк). 1995. № 6 (91). С. 5.


[Закрыть]
). В 1918 г. он на своей Царицынщине печатается в советских газетах, потом Добровольческая армия хочет его за это судить, но его оправдывают, он поступает в Осваг в Ростове, и Александр Дроздов в известном очерке «Интеллигенция на Дону» вспоминает его в компании осваговцев – Е. Чирикова, И. Билибина, Е. Лансере – как «графа Ломакина», прозванного так за внушительную свою внешность, зычный голос и светскую изысканность за столом»[13]13
  Дроздов А. Интеллигенция на Дону // Архив русской революции. Берлин, 1921. № 2. С. 54.


[Закрыть]
. В 1920-х – начале 1930-х гг. он публикуется в сатирических журналах «Лапоть», «Смехач», «Бегемот», издает в библиотеке «Бегемота» несколько книжек.

Затем он обнаруживается в «Ленинградском мартирологе», где я прочитал: «Ломакин Игнатий Семенович, 1885 г. р., уроженец д. Успенка Ольховской вол. Царицынского у. Саратовской губ., русский, беспартийный, литератор, проживал: г. Ленинград, Ижорская ул., д. 11, кв. 3. Арестован 1 марта 1938 г. Особой тройкой УНКВД ЛО 8 июня 1938 г. приговорен по ст. ст. 58–10–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 18 июня 1938 г.»[14]14
  http: // visz.nlr.ru / search / lists / t10 / 235_4.html


[Закрыть]
.

Послевоенное инкогнито, таким образом, есть некто, называющий себя именем покойного коллеги из ревизских сказок советского писательского контингента.

Это заставляет задуматься о некоторых дедуктивно исчислимых принципах эмигрантского самонаречения, вырастающих из глубинных неомифологических мотивов философии изгнания.

Эмиграция – это путь через зону смерти (это относится к маршрутам и к curriculum vitae переместившихся лиц как в Гражданскую войну, так и во Вторую мировую). Выжившие после перехода этой полосы, как в обряде инициации, получают новое имя. Но это новое имя несет память о смерти в том или ином отношении, и, в частности, это может быть именем покойника, в том числе именем-мемориалом жертвы или павшего героя. Такой псевдоним принадлежит к типу, который в классификациях называется аллонимом, гетеронимом – имя другого человека, и этот подтип можно назвать мартиронимом (или, в зависимости от акцентируемого аспекта, – мародеронимом).

Аллоним может отсылать к некоторому прошлому, находящемуся за историческим рубежом, за хронологическим «шеломянем», к завершившемуся эону, к предшествующему существованию. Это может быть дореволюционная эпоха. Так, я полагаю, что несколько сентиментальной отсылкой к духу Серебряного века с его – в числе прочего – культурой убийственной полемики (напомню, например, о «цепном псе» «Весов» – Борисе Садовском) объясняется похищение Георгием Ивановым имени «среднего серебряновечника» А. А. Кондратьева, когда он захотел на манер символистских журналов уничтожить Владислава Ходасевича в журнале «Числа» в 1930 г. (допускаю, что он считал Кондратьева умершим и не знал его публикаций в варшавской газете «За свободу!»)[15]15
  А. Кондратьев был одним из игроков на поле эмигрантской псевдонимики, в «Волынском слове» (Ровно) он печатался как «Каппа», а в газете «За свободу!» иногда как «Э. С.». Он и в начале своего литературного пути использовал этот криптоним, и сообщал о нем в анкетах, но загадку его, как кажется, эксплицитно не раскрывал. Это инициалы выдуманного им античного поэта Эпигения Самосского – в рассказе «В тумане» (из сборника «Белый козел»): «Я Эпиген с острова Самоса, расскажу вам, о люди, чего не ведали ваши отцы».


[Закрыть]
.

В другом случае для послевоенной эмигрантики это может быть отсылка к довоенной эмигрантской печати, к золотому веку эмиграции, может, и к парижско-варшавским играм псевдонимов. Так, возможно, объясняется заимствование Ириной Одоевцевой в 1950–60-е гг. псевдонима ушедшей из жизни сотрудницы варшавской газеты Е. С. Вебер-Хирьяковой «Андрей Луганов», совпадающего с именем персонажа позднейшей прозы Одоевцевой (если и у Е. Вебер это не было заимствовано из беллетристики). Эта покража некогда привела пишущего эти строки к неверной атрибуции[16]16
  Тименчик Р. Д. Заметки на полях именных указателей // Новое литературное обозрение. 1993. № 4. С. 159; Малмстад Дж. По поводу Ходасевича: Добавления, примечания и поправки // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С. 135.


[Закрыть]
.

В ряду псевдонимов-отсылок к стародавним и идиллическим временам до катастроф, к временам молодости или полновесной литературной жизни и других подобных ретроспекций стоят и стрелки к главному золотому веку русской литературы, к началу ХIХ века. Такие отсылки бывали и в эпоху Серебряного века. Так, Владимир Гиппиус, учитель В. Набокова, выпускал свои сборники под фамилиями литераторов пушкинской эпохи – Бестужев и Нелединский, намекая на носителя громкого псевдонима «Марлинский», и на обладателя двойной фамилии Нелединского-Мелецкого, самой этой удвоенностью напоминающей о структуре псевдонимического символа. В эмиграции харьковский поэт Моисей Эйзлер берет псевдоним «Вл. Алов» (и на обложке помещает псевдоним и настоящее имя в скобках). Он берет «цитатный» псевдоним, метапсевдоним – псевдоним молодого Гоголя и этим отсылает к золотому веку русской культуры, который оборвался с революцией – от «распятия Родины» в 1917 г. он вел новое летоисчисление в своей книге «Распятая Россия» (Вена, 1922).

Наконец, возможно, что псевдонимы отсылают к русской древности, как способ преодоления кризиса идентификации, противопоставления ксенофонии и т. п. «Сирин» для Набокова, возможно, не просто орнитоним, но и акцентированная отсылка к древней русской мифологии, героним мифологического подтипа, как «Аргус» у М. Айзенштадта. Еще один «С. Сирин» печатал прозу в румынских газетах. «Сирин» был и подписью Дмитрия Кобякова, которому принадлежит и «смежный» псевдоним «Дмитрий Гамаюн» в послевоенной парижской газете «Честный слон». Это, вероятно, связано с одноименной масонской ложей, коей Д. Кобяков был член-основатель, и не он ли предложил название ложи? В число его псевдонимов должна несомненно быть включена Елизавета Пинк, под этим именем он печатал пародийные стихи в «Ухвате» и анонсировал целую книжку на обложке своей «Чаши» (Елизавета Пинк подозрительно смахивает на Елизавету Пнину).

В связи с псевдонимами, повторяющими имена второстепенных, неглавных представителей былой эпохи – не главных, но характерных (как А. А. Кондратьев), – надо обратиться к еще одной константе поэтики псевдонима.

Как всякому жанру (напомним, что псевдоним – это микро-текст), ему сопутствует набор топосов. Один из изначальных литературных топосов – топос самоумаления («аз недостойный») – заложен в смысловой фундамент кокетливо-лживого имени. В силу присущего эмигрантской метаморфозе ощущения изменения или потери своего масштаба, своего рода социальной агорафобии, мотив самоумаления, уменьшения при пересечении границы окрашивает эмигрантские псевдонимы. Это мы, возможно, наблюдаем в случае одного текста-эмигранта (термин введен в тезисах «Проблемы изучения литературы русской эмиграции первой трети XX века» Ф. Больдта, Д. Сегала, Л. Флейшмана[17]17
  Больдт Ф., Сегал Д., Флейшман Л. Проблемы изучения литературы русской эмиграции первой трети XX века. Тезисы // Slavica Hierosolymitana. 1978. Vol. III. С. 75–88.


[Закрыть]
) – статьи Аркадия Горнфельда «Осмысление звука», переданной в 1922 г. в «Современные записки» с подписью, возможно, проходящей по разряду полукомической, – Аркадий Меримкин[18]18
  Тименчик Р. Д. Заметки на полях именных указателей: XV–XVII // Новое литературное обозрение. 1998. № 31. С. 272. По поводу этого псевдонима существует переписка Нины Берберовой; она отвергала предположение, что это В. Ходасевич, склонялась к кандидатуре М. Осоргина.


[Закрыть]
. Пайзоним – предлагал называть такие «шутливые» псевдонимы В. Г. Дмитриев.

Но это самоумаление, конечно, паче гордости, и, как во всяком художественном тексте (хоть и микротексте), мы вправе ожидать «противочувствия», как учил Л. Выготский, самоуничижения и гордыни, и, видимо, снабдившие двусмысленного «Шишкова»[19]19
  См.: Рицци Д. Вымышленный текст и мистификация: Заметки об одном рассказе Владимира Набокова // Язык. Личность. Текст. Сборник статей к 70-летию Т. М. Николаевой. М., 2005. С. 932–940.


[Закрыть]
и блеклого «какого-то этого Сизова»[20]20
  Слова Андрея Соболя о псевдонимном рассказе А. М. Пешкова, приводимые в очерке В. Ф. Ходасевича о М. Горьком: «С похвалой говорил о разных вещах, напечатанных в “Беседе”, в том числе о рассказах Горького, – и вдруг выпалил: – А вот какого-то этого Сизова напрасно вы напечатали. Дрянь ужасная» (Ходасевич В. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991. С. 373). Ср. также Василия Травникова, изобретенного В. Ф. Ходасевичем.


[Закрыть]
именем Василий помнили о «царской» этимологии этого невзрачного, «демократического» имени.

В пределе это самоуничижение приводит к знакам самоуничтожения, осложненного в случае эмигрантов еще и кризисом идентичности, приводит к формуле «я – не я». Самым простым из них является морфология негации. И псевдоним «Николай Негорев», героним, заимствованный у заглавного героя популярного когда-то романа И. Кущевского, из эмигрантов применявшийся Сергеем Штейном, приглянулся нескольким российским журналистам, думается, не только отсылкой к характеру «благополучного россиянина», как гласит подзаголовок романа (напомню, что заглавный герой вовсе не из разряда тех, «делать жизнь с кого»), но и именем с негирующей квазиприставкой в фамилии, поддержанной паронимически именем, – Ни-колай Не-горев. Посему все фамилии в подписях, начинающиеся с Не-, Нон– (в каких-то случаях с А-), нуждаются в двойной проверке по определению.

И, наконец, на тему «как делаются псевдонимы» – случай из практики. В 1972 г. А. Г. Найман составлял для издательства YMCA сборник об Ахматовой. Все подписи были подлинными: И. Бродский, А. Найман, Д. Бобышев, Л. Чуковская. Мой короткий очерк о сборнике «Вечер» я попросил подписать псевдонимом, поскольку не хотел терять доступа к архивам (поэтому я потом встречал в ахматоведческих работах ссылки на свидетельства «эмигранта-мемуариста» в этом очерке). Была взята составителем моя фамилия – от нее моя армейская кличка – от нее как от диминутива имя Тимофей – от нее как смежный адресат пастырского послания апостола Павла – Тит, инициал заменен другим сонорным, и получился «Л. Титов». При охоте за псевдонимами, таким образом, придется иногда реконструировать лестницы метонимий. А лишенный примет того, 1972 года текст, таким образом, стал (невольной?) мистификацией.

Мистификация находится на границе с псевдонимией. Клептомания «И. Одоевцевой» по части чужого ложноимени аукается с ее розыгрышем, когда она сдала в газету «Русская мысль» письмо в редакцию за подписью Зинаида Шекаразина, в котором от имени дублерши своей биографии с трудно скрываемым упоением писала:

Ласковой кошачьей лапочкой с коготками она (Одоевцева) переворачивает и так и этак и критика, и его бедных лауреатов – кандидатов на опустевший эмигрантский поэтический престол[21]21
  Шекаразина З. Ответ на ответ // Русская мысль. 1959. 19 марта.


[Закрыть]
,

а потом дразнила историка литературы двусмысленным отнекиванием:

подписанное некой Зинаидой Шех… Шах… или Ших-разевой или – разниной, не помню. Неужели же, неужели и Вы приписали мне ее писание? О Господи! Здесь, в Париже пущен был этот гнусный слух, но я никак не предполагала, что он мог долететь до Америки. Нет, клянусь памятью Г[еоргия] В[ладимировича], никогда я не подписывалась Ших-, Шах– или как ее там. […] Кстати, это, кажется, был Зиновий, а не Зинаида, т. е. лицо мужского пола, сумевшее сохранить анонимат, но замолчавшее после своего неудачного выступления. Но то, что Вы меня приняли за него, меня глубоко огорчает. Боже мой, до чего же Вы меня не знаете. И насколько не «видите» и не «чувствуете». Даже страшно становится. И стоит ли вообще печататься, если умные и дружеские глаза видят такое? Что же тогда видят и думают читатели безразличные и не очень дальновидные в умственном отношении? Грустно, грустно, страшно грустно[22]22
  «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950-х гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост., предисл. и примеч. О. А. Коростелева. М., 2008. С. 759–760. Эту игру поддержал близкий ей в ту пору Ю. К. Терапиано (Торопьяно): «Зинаида Шекаразина – не псевдоним, а живое лицо; она живет на юге Франции и мне, по бабушке, доводится дальней родственницей. Хотел дать ей возможность писать, но она – увы! – сразу же наступила многим на хвосты и по стилю ее стали принимать за И[рину] В[ладимировну] – пришлось “прекратить” (чего она мне, конечно, не простила)…» (Там же. С. 341).


[Закрыть]
.

И в псевдонимы литературного соседа И. Одоевцевой – Георгия Адамовича, который вообще был склонен к мистификациям (напомним опубликованную им рукопись дневника якобы неизвестного лица о петербургском литературном быте эпохи военного коммунизма и НЭПа, автором какового сочинения, несомненно, является он сам[23]23
  См.: Коростелев О., Федякин С. Рукопись неизвестного // Огонек. 1995. № 28. С. 69, 71. Ср.: Адамович Г. Рукопись // Последние новости. 1934. 26 июля. № 4872. С. 3.


[Закрыть]
), мне представляется, должно быть включено «Куприянов, С.» – по сообщению Г. Адамовича, такой публикатор якобы обнародовал в СССР «пародийные эпитафии Маяковского», в том числе на Ахматову: «нежна, грустна, стройна, бледна, она, жена…»[24]24
  Г. А. [Адамович Г. В.] Литература в СССР // Последние новости. 1938. 28 апр. № 6242. С. 3.


[Закрыть]
. Думаю, что авторство этих сочинений должно быть возвращено по принадлежности.

Приключения в мире эмигрантских псевдонимов насчитывают свои победы и свои поражения. Продолжение и первых, и вторых нетрудно предсказать. Но без этой разведывательной работы мы неизбежно будем иметь весьма приблизительную и дезинформирующую картину доброй половины русской словесности XX века.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6