Сбитнев Юрий.

Великий князь



скачать книгу бесплатно

Защитив с народом киевским землю Русскую, Всеслав княжил в Киеве семь месяцев. Ни Святослав, ни Всеволод Киева для себя не искали. Жили тихо в уделах своих. И Всеслав не искал чужих уделов. Но было ему Киевское княжение в тягость, свое, Полоцкое оберечь бы. И когда пошёл на Русь с польским королём и войском Изяслав Ярославич, а кияне, собравши свою рать, вышли к Белгороду, то ушёл от них, не сказавшись, Всеслав. Не мог он биться с законным владетелем, помня, что целовал ему крест. Не чужеземной рати, приведённой Изяславом, напугался Всеслав, греха не хотел творить. Верен был кресту!

Кияне же, оставшись без князя, позвали к себе Святослава с Всеволодом и сказали так: «Коли вы не остановите Изяслава, Киев свой мы пожжём и уйдём с детьми всеми семьями в Поле к дивиим половцам».

Святослав и Всеволод сослались с Изяславом, прося его не чинить зла киянам, а, забыв о прошлом, сесть на великое княжение, не разрешая иноземцам грабить Русь.

Изяслав обещал. И вышли к нему навстречу большие люди киевские, попы и черноризцы. Но не было среди них Антония.

Слово своё Изяслав не сдержал. Сын его, Мстислав, войдя в Киев, учинил многие казни, многих слепил и заточил в темницы. Однако кияне на то зло ответили смирением. А Изяслав, сев на столе отца своего, стал искать Антония, дабы казнить его как ворога.

Святослав же Ярославич тайно увёз преподобного в Чернигов. Но не стал жить в граде Антоний, ушёл в дебри лесные, сюда, на горы Болдинские…

…Стоя перед воротами монастыря, в единый миг вспомнил Венец бывшее три года назад. И стыд охватил его: за всё это время, почасту вспоминая Григория и вторя сказ тот Игорю, он ни разу не улучил побывать тут. Добро бы, путь неближний, но вот уже почти как два года прожил в Чернигове, в версте от обители. Да и примет ли его монастырь, простит ли Григорий за то, что за всю эту пору не нашлось у Венца сердца, чтобы повидаться? А ведь в ту ночь свято верилось, из всех близких ему вторый – инок болдинский. И ужаснулась душа тому, что не помнит Венец лица Григория. Да и как упомнишь, в ночи было их свидание, а росстань – в сутеми, на самом изломе тьмы.

– Господи, узнаю ли? – безнадёжно было на душе, горько. Потому и неслучайно забыли его тут, в Чернигове, княгиня с Игорем. Не умеет беречь близких своих Венец в сердце. Всё о себе и о себе думы его. Себялюбец он.

Так, окоряя себя, шёл отрок уже по двору монастырскому к божнице, к пещерке святого Антония.

Монах поднялся навстречу. Бледное лицо, обрамлённое взятыми под повязь русыми волосами – упали они мягким переливом на плечи, – прямой, с тонкими крылышками ноздрей нос, безус, но борода густая подстрижена клинышком, высокие, крутые, как у девицы, брови, небесной синевы очи, солнечный огнь в них.

– Я тебя ждал, Данило, – и благословил святым знамением. – Здравствуй, брате.

Не сдержал себя Венец, разрыдался, пал на колени, ловя руками край ветхой линялой ряски, потянулся к ней губами.

– Прости… прости… прости…

– Что ты, что ты, брате? Господь простит! Ну, будя, будя, миленький, – подымал с колен, гладил по лицу, отирая слезы.

Так только мати гладила. Ох как давно это было!

– Ну что ты? Что ты? Не мальчишонок ить, – шутил, светясь улыбчиво. – Ишь, вымахал-то как! Меня догонил! Пошто смутился-то? – усаживал на лавочку. – Пошто горе-то?

Всё ещё всхлипывая, но и обретая надежду, Венец сказал:

– Я к тебе пришёл…

– Я тебя ждал, Данило.

– К тебе, – и вовсе неожиданно: – Насовсем…


Глава третья


1.


Похоронив отца, по-христиански отпев тело его и, по-древнему, предав огню, Верхуслава не нашла силы вернуться на Русь.

Быстро мужавший Всеволод с помощью великого князя получил наконец-то свой удел. Вокруг него собирались верные люди отца, росла дружина, крепла княжеская власть. Не мальчик – отрок Всеволод – помалу осваивал науку жить по-своему, стараясь изо всех сил быть на виду не только у великого князя, но и у сынов его. Старший из них – крестник отца, Мстислав, – более других благоволил к Всеволоду, замечая, как всё ещё по-детски отличает он от других дочь Марию. Девочка была равна по летам Всеволоду – двенадцать годков, и пора бы её давным-давно просватать, но Мстислав не спешил с этим.

Со смерти Аепы минуло и ещё время.

В степи Игорю устроили посвящение в князья – постеги. И тот праздник нарушил дотоле тихо текущие, слава богу, мирные степные будни.

Из Руси на Игоревы постеги приехали братья – сыны Давыдовы, бояре близкие Ольгову гнезду, прислал грамоту Мономах, зовя Верхуславу с князем Игорем и княжичем Святославом на Русь: «Будет и тебе, княгиня, место на земле Русской». Многие съехались тогда из Руси. Не было брата Всеволода. Занят в походе. Но и он сослался грамотой. Однако мать с братьями на Русь не звал. Были на то причины.

Игорь всё ждал, что среди русских гостей окажется и Венец. Помнил он друга, по сей день тосковало о нём сердце. Знал, нет Венца в Чернигове, ушёл он из града, а куда и где ныне, никто не ведал.

Видя тоску сына по крестнику, корила себя Верхуслава, что в суматохе сборов совсем забыла о нём. Винилась перед собою и Богом, но ничем не могла помочь сыну в его тоске. Пытала хожалых людей, редко заходивших в Осенев град с Руси, ссылалась просьбами к князьям и боярам сыскать Венца. Все понапрасну, не было отклика. И наконец отправила на поиск названого сына Глеба Итларевича.

Игорь пуще заболевал тоскою. Худо это. Недалеко и до беды. Задумчив и мрачен. Детство, воля и радость мимо идут. Только и воспрянул душою и нравом добрым, ответчивым на постегах. Надолго ли? И хотя за степные эти годы зело возрос Игорь, стал лихим наездником, удачливым в соколиных ловах и пёсьих охотах, полюбив эти забавы, однако всё чаще и чаще отдалялся от людей и потех. Одиночил в чтении и молитвах. Верхуслава не знала, что пуще, чем она себя, клянёт и изводит Игорь душу свою за первую в жизни нечаянную измену. Не прощает и никогда не простит себе этого. Вот только бы Венец нашёлся! И простил его…

– О Руси тоскует Игорь-то! – сказал как-то Пётр Ильинич княгине. – Пора бы и домой всем нам, к родной земелюшке!

– Пора, – согласилась Верхуслава. – Собирай, воевода, дружину. А мне нетягло собраться.

На исходе лета 1122-го Верхуслава с детьми оставила Осенев град.

Провожать вышли все горожане. Любили тут Аепову дочь, добром помнили Олега Святославича, а потому и чтили детей их. Оба брата верхами, стрункие, возмужавшие, ловкие, прокопчённые до черноты вольными степными ветрами. Братья почти сравнялись ростом, ладно сидели в сёдлах, отвечая на приветствие горожан поклоном и улыбками. Только тут и можно было уловить разность в их возрасте. Святослав кланялся и улыбался ещё по-детски, с восторженной растерянностью, и на глаза его набегали, совсем уж некстати, умильные слёзы. Во всём мальчишка.

Игорь держался, как подобает князю, улыбался сдержанно, голову в поклоне опускал с достоинством. Но и его разбирала мальчишеская радость, хотелось покричать что-то доброе, прощальное земно кланяющимся людям, пообещать, что скоро вернётся и одарит всех за любовь и привет. Различал в толпе своих новых дружков, старших наставников по играм, по пёсьим охотам и соколиным ловам. А когда увидел настоятеля Спасо-Преображенского храма Серафима, худенького, малого росточком, с реденькими косицами волос, того самого, что служил панихиду об убиенном деде, а вот только что отправил молебен на благополучие путешествующих, не удержался, легко высигнул из седла. Старец, благословив отрока, обнял, тесно прижимая к своей груди, зашептал сбивчиво, побарывая слёзы:

– Мати береги, братца… Эвон, какой витязь… Храни тебя Господи, чадо моё Игоре, – и что-то ещё шептал в самое ухо, не разобрать.

Не сразу связал Господь мальчика с малым служителем своим. Серафим не из тех, кто одним только видом притязает к себе юных. Молодость любит больших, красивых, видных во стати, велеречивых, а заодно и сильных, умеющих так подчинить себе, что и не заметишь. Ничего этого не было у божьего служителя Серафима, ничем не выделялся он среди людей, кроме как чёрной рясой. Да ещё голосом. Но не тем, коим вёл свою повседневную мирскую речь, а тем, что возникал только в храме, в истовой молитве, заполняя всё вокруг и возносясь к горним высотам.

Не сразу нашёл Игорь в батюшке Серафиме то, что так необходимо в младых летах – душа детская подобна лозе виноградной, ей нужна добрая опора.

Но сразу воспринял в сердце своё Серафим княжича. Ещё при панихиде об убиенном воине в нестройной разноголосице молящихся уловил и выделил единый голос.

Совершая чин и мало не изменяя строгому его ритму, Серафим вдруг отдал всего себя тому голосу, подчинившись ему и следуя за ним. Ангел вострубил в храме, воистину дошла молитва до Господа Бога!

Священнику недостало труда тут же определить, что голос этот, пришедший свыше, подъемлет Игорь, и каждое слово, произносимое им, верно и чисто.

Первые месяцы, проведённые в степи, были настолько необычными и радостными, что Игорь и времени не чуял. Дядя Осташ, сам ещё юнош, казал каждодневно такое, что дух захватывало. То они мчались в степь, отыскивая среди бесконечных яруг и лощин, среди всхолмленных покатей и плавней табуны одичавших коней, привольно пасшихся в пригляде всего лишь нескольких табунщиков; то ставили хитроумные ловушки, загоняя в них диких степных козлов; забирались в дальние дали, где на великую степь могуче наступали непроходимые леса по берегам рек и речушек, там учиняли бобровые гоны; а порою нежданно натыкались на стан малорослых, широкогрудых, необычайно быстрых степных коней – куланов, и подолгу преследовали их. Игорь ел полусырое мясо добытой в охоте дичи и зверя, пил тёплую, взболтанную в кожаных мешках воду, пахнущую бараньим нутром и конским потом, кислое, шибающее в нос кобылье молоко, спал на воле под открытым небом на мягкой благоуханной степной земле, прикрывшись рядниной и подсунув под себя посекшийся и вытертый от долгого времени походный килим5757
         Килим – покрывало, ковёр.


[Закрыть]
.

Осташ рассказывал ему о степных богах, что возникали среди степного простора ночью ли, днём ли, всегда неожиданно, пугающе. Эти каменные лбы, отвислые груди, крохотные руки, широкие слепые лица вселяли в душу ужас. Они жили в степи, были её хозяевами, требуя себе жертв. И Осташ учил Игоря, как надо приносить эти жертвы. Всё равно – слово ли, тушку ли суслика, стрелу, пуговицу от кафтана, клочок тряпочки, кусок хлеба, бараний рог, а кому-то и высеченную кресалом искру, воскурявшийся пучок степных трав. Боги были чужие, но по закону Степи их следовало уважать и поклоняться им. А были и такие, коих надобно сторониться, объезжать со спины на очень далёком расстоянии. Осташ убеждал, что многие из каменных истуканов свободно бродят по степи, и надо быть всегда при стрёме, чтобы избежать встречи.

Рассказывал Осташ и о русских древних богах, о которых Игорь никогда не слышал. Самый главный из них – Трой. Но верил Осташ, крещённый при рождении в православном храме, в Дива – Единого Бога.

Поэтому нескоро пересеклись жизненные пути княжича с путём настоятеля Спасо-Преображенского храма. А когда пересеклись, приник Игорь к тщедушному попику, как молодая лоза примыкает к опоре, чтобы стать плодоносящей ветвью.

И снова услышал Игорь, взметнувшись в седло:

– Мати береги, береги братца… Храни тебя Господь.

– До свидания, отче. И тебя храни Господи…

И потёк через толпу, догоняя походный наряд.

Вышли из ворот, поднялись по долгому тягуну5858
         Тягун – тяжёлый долгий подъём.


[Закрыть]
на пабережный шоломян5959
         Шолом – крутая возвышенность, холм.


[Закрыть]
и только тут приостановились ненадолго, крестясь на едва уже угадывающиеся в жарком преддневном мареве кресты православных божниц града Осенева.

Дни путешествия выпали безводными. От окоёма до окоёма в слепящей чаше неба ни облачка. К полудню в степи, как в обжигной печи, не то чтобы двигаться, продохнуть невмочно. Шли из полночи в утро, стараясь встать на дневку в затулье6060
         Затулье – тихий уголок, где можно укрыться, затулиться.


[Закрыть]
у воды. Люди ещё кое-как одолевали великое степное пекло, но кони изнемогали на глазах. Умный Пётр Ильинич в пору, когда на пути вволю пастьбы, взял в поход большой излишек жита. Тем и кормили коней в жаркие дневки. О какой тут пастьбе речь, когда палит так, что закипает кровь в жилах?!

Шли к Курску по древней, хорошо уготованной тороке, поднимая беспродышную пыль в ночи. Облаком чёрным стояла она над дорогой, не оседая и днём.

А когда наконец достигли рек и потоков, сбегающих по правую руку в Донец, по левую – в Днепр, степная сухоядь отступила.

Вырвались встречу леса, с могучей, в человеческий рост, живой травою по опушкам. Дубы шагнули, взбираясь на водораздел, прикрыв солнышко могучей кроной. А дале потекла торока мимо непроходимых великих юров6161
         Юры – лесные дебри.


[Закрыть]
, коими славятся верховья Донца. Недалеко уже и лоно Псёла, а за ним – вот он, Сейм, а там, на правом берегу, в чащобах, в лесных засеках – прямая дорога на Курск.

Напереди стоит город – лицом в поле, спиною в Русь.

Переходы становились длиннее, привалы и ночвы короче. Но когда перевалили за юры, в один день затаборились надолго. Пётр Ильинич попросил княгиню оглядеть бортные ухожаи6262
         Бортные ухожаи – дикие пасеки.


[Закрыть]
Олега Святославича. Было их по лесным юрам обихожено князем немало. Добрые знатцы – бортники сидели по ним, а догляду, как полагал Пётр Ильинич, не было почитай со смерти князя. Семь лет минуло, живы ли? Уговорился с княгиней, что догонит её, доглядев ухожаи.

Олег Святославич был великий дока в бортневом деле. Бортневые ухожаи сам учреждал, знал наперечёт все дельные деревья6363
         Дельные деревья – деревья, где сделан бортень, т. е. где уже работает пчела.


[Закрыть]
с пчёлами и дельные, которые ещё без пчёл, считаны у него, и деревья – холостцы6464
         Холостцы – деревья, где есть места для нового поселения пчёл.


[Закрыть]
, кои со временем тоже в дело пойдут. Своими руками многие борти соорудил. Большой навык и талант надо иметь, чтобы выдолбить в дереве борть, не просто дупло, но гнездо, в которое с охотой поселится пчелиная семья. Знал много присказок, приманок, молитв и зовов, на которые охотно идут пчёлы и обильнее носят мёд.

Сам князь ухожаи значил. Ставил при начале и конце их лёгеньким топориком на стволе дерева свой знак. И делал это искусно. Была замета – летящий сокол.

Обо всём этом рассказывал Игорю Пётр Ильинич, когда они о четырёх мечниках с братом Святославом покинули табор и углубились в непроходимый девственный лес, куда заказан путь человеку стороннему.

Поначалу шли конь в конь с Петром Ильиничем, по одну руку Игорь, по другую Святослав, а позадь четыре воина. На этом пути и вёл свой рассказ старый воевода. А дале шли гусем, в затылок друг другу, порою сходя с коней и ведя их в поводу – такой непроходной становилась неразличимая вовсе протопь. Но Пётр Ильинич знал её, держал в памяти, и шёл уверенно, через кулиги6565
         Кулиги – пойменные заросшие места.


[Закрыть]
, болота, чащобник, сходя с коней и снова садясь верхами. И с каждым шагом чащоба становилась темнее и неприступнее.

Игорь, следуя за воеводою, видел перед собой могучую, словно высеченную из камня, спину, и было ему за ней угодно. Вспомнил, как сказал воеводе там, на степном пути, когда на крутом спуске ссеклись кони и понесли возок княгини, а Пётр Ильинич, вымахнув впоперек, осадил их:

– А ты ить и впрямь камень.

Пётр Ильинич не понял.

– Ты о чём, сыне? – он так называл Игоря с самых ранних годков.

– Ты же Пётр! – засмеялся Игорь.

– Ну, так что ж, Пётр. Тако крещён я, иного имени у меня нету. Забыл, как тятя с маткой кликали.

Вспоминая уроки Серафима, которые стали для него не менее, а в чём-то куда более интересны, чем уроки Осташа, Игорь любил удивлять ближних.

Вот и тогда вспомнил, как рассказывал священник о первых подвижнических днях Спасителя, о его знакомстве с будущим Апостолом Симоном.

– Ты – Пётр, по-гречески – Камень.

– Не слыхал что-то на Руси такого имени, – усмехнулся Пётр Ильинич. – Ишь ты, чего удумал – Камень…

Игорь понял – неведомы воеводе Святые предания, объяснил:

– Так назвал Христос Симона-рыбака.

Мудрый воин, искусный стратилат6666
         Стратилат – (ц.-сл.) полководец.


[Закрыть]
, больший советчик не токмо в ратном, но и в мирном зажитьи, многоручный в ремёслах, учёбный в самых разных делах, по крещению, а главное, по всей своей жизни истинно православный человек, Пётр Ильинич вовсе не был сведущ в науках книжных. Принимая и творя молитву так, как дадено было ему от родителей, крестившихся ещё при Святом Владимире, он никогда не задумывался об истоках веры, о том, как это могло быть на земле, ибо вера его обитала в горних высотах, где и должно быть Всевышнему. Никогда и ни с кем не говорил он об этом, свято храня в сердце даденное ему в раннем малышестве.

И вдруг мальчик-князь говорит о сём как о сущем тут, на земле, среди таких же людей, как он сам. И апостол – не суть вечно страждущий в царствии небесном, но рыбак и даже не Пётр – Симон.

Ведь и сам воевода был когда-то рыбаком, и отец, и дед жили тем промыслом на реке Оке, не просто учёбно ставя сети, но хитроумно плетя их. А он, коего кликали тогда Каня, был приставлен к тому заделью Господом Богом. Но Бог отличил его и дал талан, наставил в житии так, как было ему, Всевышнему, угодно. Пётр Ильинич честно выполнял волю Господню.

Смутилась душа воеводы, и однажды в ночном переходе, когда о конь с ним ехал только Игорь, Пётр Ильинич спросил:

– Прости меня, старика, княже, но этот Камень, он что, был рыбаком?

Мальчишески озорно сверкнули глаза Игоревы, и улыбка тронула губы, чего по теми не мог видеть воевода. Приятно было, что сам Пётр Ильинич, учёбный из всех учёбных – что суть мудрый, учёный, по всей Руси мало сыскать подобных, обращается к нему за знанием.

«Внемли, сыне, и буде время, когда заалчат люди услышать от тебя, ныне тобою въемлемое», – говорил Серафим.

И как скоро сбывается его пророчество! Поэтому Игорь, подражая старцу, степенно начал поведание:

– В Святом Евангелии Господа Исуса Христа нашего о сём, воевода, написано. И книга та есть суть жизни всех человеков. Её даровали людям первейшие свидетели земной жизни и подвигов Спасителя…

Как складно, как по-взрослому говорилось ему! Игорь ликовал. А Пётр Ильинич осенил себя троекратным знамением.

– Можешь ли сказать еще? – попросил воевода.

– Могу. Послушай:

– И свидетельствовал Иоанн Креститель,

говоря: я видел Духа, сходящего с неба,

как голубя, и пребывающего на нём.

Я не знал его, но пославший меня

крестить в воде сказал мне:

«На ком увидишь Духа, сходящего и

пребывающего на нём, тот есть

крестящий Духом Святым».

И я видел и засвидетельствовал,

что сей есть Сын Божий.

На другой день опять стоял Иоанн

и двое из учеников его.

И, увидев идущего Исуса, сказал:

«Вот Агнец Божий».

Услышавши от него сии слова,

оба ученика пошли за Исусом.

Исус же, оборотившись и увидев их,

идущих, говорит им: «Что вам надобно?»

Они сказали ему: «Учитель, где живёшь?»

Говорит им: «Пойдите и увидите».

Они пошли и увидели, где он живёт,

и пробыли у него весь день тот.

Было около десятого часа.

Один из двух был Андрей – брат Симона.

Он первый находит брата своего Симона

и говорит ему:

«Мы нашли Мессию, что значит Христос».

И привёл его к Исусу.

Исус же, взглянув на него, сказал:

«Ты – Симон, сын Ионин. Ты наречешься

Петром, что значит камень.

Ныне, рыбак, ты будешь ловцом человеков…»


Ах как пелось тогда Игорю! Как хорошо и светло было на душе у Петра Ильинича!

Недосягаемый мыслью Христос сошёл тогда в душу, был рядом, вокруг, в нём самом. Близкий, Любимый, Единый.

«Да что же это за отрок возрастает среди нас грешных, что за дитё такое, что словом одним может осветлить душу?» – думалось Петру Ильиничу уже на дневке, когда с отцовской любовью глядел на Игоря, свернувшегося калачиком на дорожном килиме, по-детски сунув ладони под щёку.

Тропа ясная, хорошо наторенная, пала к малому роднику, к древесным колодинам, гладким и чистым, встарь рубленым высоко и тесно, об одно. В них, потревоженная падающей струёй, колышилась и дробилась студёная вода. Берестяной черпачок висел над срубом.

Путники всласть напились ломотной влаги. Напоили из ручья остывших за долгий медленный ход коней.

Сюда, к родниковому колодезю, пробивался озеленённый листвою солнечный свет. И туда, к солнцу, взъёмно поднималась тропа, битая не токмо конским копытом и людским шагом, но и колесом. Тут княжичи снова поехали о конь с Петром Ильиничем. Чащобник расступался, давая простор могучим берёзам, белотелым по завышию и словно бы обряженным в боевую кольчугу по низу.

Чем дальше шли конные, тем реже становился лес, давая простор буйно цветущим полянам, пока ещё не широким, но и не затиснутым раскидистыми кронами древних дубов, заместивших березняки, а кое-где взмывали к небу громадными мётлами липы, и на одной из них, как раз на высоте всадника, раскинул крылья летящий сокол.

– Отец ваш метил, – сказал Пётр Ильинич, остановив коня подле дерева. – Отсюда и зачин первой ухожаи.

Святослав, притиснувшись конём к древесному стволу, потрогал мету рукою.

– Когда это было? – спросил Игорь.

– Давненько, мы толики возвратились на Русь. Более четверти века минуло. Много тут времечка прожито батюшкой вашим.

Игорь слушал, потупясь, отвернув лицо, словно бы разглядывая что-то в заблизье. Святослав гладил мету ладонью, пытаясь припомнить отца, хотя бы малое из облика его. Но зрится ему далёкий-далёкий тёплый свет, руки, несущие его, малого, высоко-высоко, и едва различимо слышался голос. Он помнил слова песни: «Дидо, дидо, дай нам ладо».

Уже когда тронули коней и он ехал один рядом с Петром Ильиничем, Игорь задержался у меты, впристаль разглядывая её, спросил у боярина:

– Мне тата песню пел: «Дидо, дидо, дай нам ладо». О чём это?

Пётр Ильинич даже гикнул, так был приятен ему вопрос. Сам только что вспомнил, как нянькался с малыми своими чадами князь. Пояснил:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17