Акулий король. Серия 9. Кто старое помянет, того помянут

Саша Хеллмейстер

Акулий король. Серия 9. Кто старое помянет, того помянут

Глава двенадцатая

Кто старое помянет, того помянут

Наступило утро; Шарлиз, приподнявшись на локте, устало потерла лоб и помассировала гудящую голову, запустив пальцы в волосы. В первые мгновения она совсем позабыла, что было вчера и чем закончилась поездка в «Альтамару». Только когда она окинула взглядом уже знакомую, пусть и чужую спальню, припомнила, как они приехали с Донни поздней ночью и, дойдя до его постели, по ходу раздевшись и не отрываясь друг от друга, снова занялись любовью. Она помнила вязкую, густую темноту, его тепло и вес тела на себе и ту жадность, с которой она его ласкала. Что было после, Шарлиз действительно не могла разобрать, потому что ее, утомленную за весь день, слишком быстро сморил сон. Но теперь она почувствовала его тяжелую руку поперек живота и услышала тихий, ворчащий храп совсем рядом, за плечом: это заставило ее улыбнуться. Кое-как повернувшись к Донни, она уютно свернулась возле него, слушая зарядивший за окном дождь. Осень в Чикаго выдалась на редкость непогожей и холодной. Это был верный предвестник ранней морозной зимы.

«Как я могла только вчера быть такой несчастной?» – подумала Шарлиз, погладив мужскую щеку тыльной стороной ладони. Она, впрочем, несмотря на свое прекрасное настроение, признавала, что прежние проблемы никуда не делись, хотя часть из них разрешилась. Она великодушно простила Донни, подойдя к этому вопросу со всем пониманием, так не свойственным спонтанной, переменчивой молодости, однако в Шарлиз в то же время проявлялись черты характеров обоих покойных родителей: педантичного отца, внимательного, далеко планирующего человека, способного выстраивать в голове своей схемы и наводить мосты с теми, кто был ему выгоден, и очаровательная женская опытность, хитрость и яркий, образный ум матери, способной ловко добиваться своего, ни с кем не портя отношений. Они были людьми достаточно умными, родившимися в хороших семьях… и обеспеченными, чтобы жить в свое удовольствие, – но вмешалась судьба, у нее были свои планы на семью Кане. Что ж, и такое бывает.

Шарлиз никогда не спрашивала у провидения, за что это с ней случилось, почему именно ей выпало столько несчастий. Она мудро рассуждала, что есть люди, живущие еще хуже, чем она, и, раз ничего изменить нельзя, не нужно и потрясать кулаками в небо. Правда, именно с утратой родителей и сестры Шарлиз утратила и свою веру в Бога. С огромной внутренней обидой на высшие силы, отнявшие у нее семью и будущее, она отказалась быть игрушкой в их руках и отказалась надеяться на них. Очутившись в соборе вместе с Донни Мальяно, она поразилась, что такой человек, как он – логичный, последовательный, строгий, умный, ничего не оставляющий без своего внимания, сам кузнец своей судьбы, – вместе с бедняками смиренно стоял у алтаря и молился, склонив голову. Что его побуждало делать это?

Всматриваясь в усталые, зрелые черты спящего лица – крупного, мясистого, волевого, – она думала об этом и не понимала. Возможно, поймет позже, когда лучше узнает Донни. А может быть, ей это будет всегда чуждо.

От одного размышления Шарлиз последовательно перешла к следующему.

Он сказал, что она не покинет его больше.

Это нарушало то, что Шарлиз задумала. Она, с одной стороны, была бесконечно этому рада: а какая женщина не была бы, узнай она, что любимый предложил остаться с ним? С другой стороны, она не знала, на каких условиях Донни забрал ее.

Страшнее чего угодно, даже возвращения в колледж, для Шарлиз теперь – стать второй Камиллой и жить в беспокойстве, и ходить вот так, словно тень, за ним, а потом, когда он заведет себе какую-нибудь новую, несчастную вторую Шарлиз, мстительно ее выискать, чтобы просто ковырнуть и сделать больно той, кто столь просто увел мужчину из-под носа – мужчину, который был с тобой пять долгих лет, а потом в одночасье избавился. Шарлиз не винила Камиллу: она понимала, что та не могла ничего поделать с Донни, потому что в их отношениях выбирал именно он. Но она пока еще слабо понимала, что Камилла в самом деле не была заинтересована в любовных отношениях с ним, и, хотя он сказал ей открыто, что между ним и Камиллой была только близость плотская, но не духовная, основанная на почти что деловых отношениях, Шарлиз допускала: он ведь мог не знать, что в самом деле чувствует к нему та.

Однако дело сделано. Хотя Шарлиз и сочувствовала ей, относясь с женским пониманием, но никто не мешал так же втайне затаить на Камиллу обиду и злость. То, как та обошлась с Шарлиз, было скверным; имела она на это право или нет, неважно – Шарлиз не собралась спускать этого с рук. Но главное было даже не это. Важнее – добиться, чтобы она не оказалась на месте Камиллы. Шарлиз в глубокой задумчивости умостилась головой на подушке возле Донни, слыша его дыхание у себя на щеке. В этой игре он пока что лакомый приз, желанный выигрыш, и это за него она боролась.

Надо, чтобы все было наоборот.

Самое тяжелое, что может случиться с мужчиной, привыкшим получать все, что хочет, – неудача, отказ. Отношения между ним и ею развиваются так быстро, так гладко, так естественно, что это пугает даже ее саму. Нужно дать ему время; он слишком спешит и хочет взять ее в оборот, чтобы она не успела опомниться, как стала его. Но Шарлиз подсознательно чувствовала, что играть с чувствами Донни следует с осторожностью: если он хотя бы на мгновение почувствует, что им манипулируют, все может быть кончено. Она интуитивно понимала, что он был способен как дарить ей комфорт, любовь и ласку и отдавать всего себя, так и жестоко наказывать, если что-то пойдет не так и если она его серьезно разочарует. Что ж, он прожил жизнь в определенном статусе – в бизнесе мягкие люди не задерживаются. Шарлиз не питала иллюзий, что он слишком сговорчив и сентиментален. Не подчиниться ему было невозможно: он источал властность, и Шарлиз признавалась себе – отчасти ей даже нравилось собственное зависимое положение. Оно давало некоторые преимущества как любимой женщине. Кроме того, существовало еще одно обстоятельство.

Шарлиз искренне полюбила его и душой, и телом. Она не могла допустить, чтобы он оставил ее из-за мимолетной ошибки в том, как выстроить их отношения. Как преподнести себя – ему.

Она крутила одну и ту же задачу в уме, как изощренную головоломку, пытаясь понять, что делать дальше, и наконец, спустя долгое время, была вознаграждена решением. Когда Донни вздохнул всей грудью, приоткрыл глаза и проснулся, Шарлиз, притворно смежив веки, дремала, погруженная в свои мысли, уже зная, как быть. И когда ее обняли и разбудили поцелуем, она не сразу улыбнулась сквозь сон, а медленно, точно красавица из сказки, кошачьи потянулась, прогнулась в спине, подалась Донни навстречу и непритворно зевнула. Она была в прекрасном расположении духа и поцеловала любимого в ответ, слушая, как он, хрипло со сна посмеиваясь, говорит ей нежности на чужом, но таком приятном слуху, мелодичном языке – слова, полные душевной приязни, которую он источал с такой легкостью и так неутомимо.

У Шарлиз был план. И это ее радовало. Но она не знала, что план был и у него тоже. Кажется, эти двое действительно стоили друг друга.

* * *

Донни, Шарлиз, Алессия и Фрэнни собрались за завтраком все вместе; когда с ним почти кончили, подъехал Анжело – чертовски усталый: под глазами его залегли тени, лицо выглядело помятым. Извинившись перед всеми и выпив чашку кофе, он ушел домой, чтобы отоспаться. Вскоре Алессия и Фрэнни тоже покинули особняк Мальяно, и Донни с Шарлиз остались одни.

Чего она ожидала от уединения с ним? Пожалуй, будь он моложе, будь он не самим собой, и она мечтала бы о выходных, во время которых оба захотят насладиться друг другом, не выпуская из объятий и позабыв обо всем остальном мире. Другие девушки, оставаясь с молодыми и бойкими возлюбленными наедине, рассказывали, как их ублажали день и ночь напролет, не выпуская из постели и прерываясь только на быстрые завтраки и обеды. Они никуда не ходили и почти ничего не делали, в первое время дни и ночи напролет желая насытить свою неутомимую похоть. Это звучало из их уст как-то даже гордо: сколько раз он сделал это с тобой? Вы взаправду совсем не выходили из дома? Сколько он мог сделать это до конца за раз? Девушки, наслушавшись бахвальств своих более опытных подруг, разрумянивались. Каждая воображала в качестве любовника молодого мужчину с сильным телом, способным удовлетворить все их прихоти. Но Шарлиз пришлось мириться со многими условностями: со спокойным, даже чрезмерно, характером Донни, с его возрастом и опытом, с насмешливым взглядом на такие наивные, пустые любовные отношения, с его размеренным образом жизни, с тем, что он не видел необходимости в том, чтобы непрерывно ублажать свою похоть, а также с тем, что он словно хотел как можно больше пережить вместе с Шарлиз – пережить и запомнить. Это ее удивило и обрадовало. В постели или вне ее, он интересовал Шарлиз просто так. Секс между ними не был главным мерилом, иначе это напугало бы ее. То, что естественно для молодого мужчины, для зрелого – уже разврат и склонность к блуду.

К счастью, ни то ни другое Донни не интересовало, хотя Шарлиз понимала, что физически он действительно сильно ее вожделеет.

Некоторое время они отдыхали уединенно. Привели себя в порядок, побродили по дому. Шарлиз в легком домашнем платье быстро замерзла и надела сверху шаль; Донни пришлось разжечь камин внизу. Шарлиз все удивлялась: он был в одной тонкой голубой рубашке и совершенно не мерз, и, если коснуться его тела, можно ощутить даже сквозь ткань, какое оно невообразимо горячее. Она нет-нет да прятала замерзшие ладони в его руках, слушая, как порывы ветра с озера страшно воют снаружи, хлеща в окна.

Донни показал Шарлиз библиотеку, куда мало кто заходил: эта приятная небольшая комната, забитая книгами, сперва очаровала Шарлиз. У огромного круглого окна прекрасно расположились кушетка и кресло с пуфом, пригодные для удобного чтения. Еще одна низкая лежанка стояла у стены. Библиотека была вдвое меньше спальни Шарлиз, однако хранила непередаваемый уют.

– Ее обустраивала моя последняя жена, Кэтрин, – поделился Донни. – Рита очень любит здесь отдыхать, когда приезжает в гости. Я-то нечасто бываю: все нужные книги хранятся внизу или в кабинете, а здесь – так, склад.

– Мне нравится, как все задумано. Все так сказочно и мило, – с улыбкой сказала Шарлиз, утаив от Донни короткий укол в грудь: Кэтрин, последняя жена, заставила ее пылко взревновать.

Она понимала, что это глупо – ревновать к прошлому, но ничего не могла с собой поделать. Этот огонек разгорелся в ней по щелчку, и пусть она думала, что утаила его, но Донни все заметил по глазам – и остался доволен. Ему льстило, что она не хотела делить его ни с кем так же, как не делился ею он. Одна мысль о том, что Шарлиз могла уехать от него, теперь заставляла кровь вскипать в жилах. Донни впервые за долгие годы, с того дня, как в двадцать с лишним женился на Виадоре – своей второй супруге, – ощутил, что такое настоящая сицилийская верность. Чем дольше он находился возле Шарлиз, тем четче понимал, что он – страшный собственник. Он пытался урезонивать себя и сдерживать, но это чувство было сильнее, словно какое-то подсознательное, инстинктивное желание вытеснить из ее жизни всех, кто мог бы составить ему конкуренцию. Ведь он сознавал, что годы играют не на его стороне. Сейчас ему пятьдесят, и он все еще красив той матерой, эффектной зрелостью, которая делает его убийственно привлекательным для определенных ценительниц таких мужчин. Но через пять лет морщин на его лице будет больше, и он наберет еще вес, и его виски покроются густым серебром – а через десять лет ему станет шестьдесят, а Шарлиз – только тридцать три. Как она посмотрит на его лицо, на его тело? Захочет ли лечь с ним в одну постель? Он был не глуп и хорошо понимал, что в тридцатилетнем возрасте женщина только познает границы своей томной, прекрасной зрелости. Она молода, хочет жить и наслаждаться жизнью. Сможет ли он подарить ей ребенка? Он хотел бы от нее детей, но не сейчас: пока что она так молода, и ему не хочется бередить тот невинный, теплый свет в ней бременем материнства. Донни хорошо знал, что дети пусть и являются несомненным плодом любви, но саму любовь способны задушить на корню, если женщина окажется дьявольски уставшей, если семья ей будет в тягость, если она к ней будет не готова, а мужчина не проявит достаточно такта и мужества, чтобы помочь в воспитании детей, если не будет для нее прочной опорой. В себе он не сомневался, а за нее переживал. Она рано потеряла родителей, у нее была невеселая жизнь, и забирать ее из колледжа, чтобы тут же обрюхатить, он не желал. В конце концов, он сам мечтал провести сколько-то времени только наедине с ней, радуясь обществу любимой женщины и открывая перед ней все доступные прелести этого мира. Он хотел вложить в ее руки все, что бы она пожелала – в пределах разумного, конечно, – словно драгоценный жемчуг, нанизанный на четки, а уже потом, когда она захочет, подарить ей часть себя в любви и заботе, через дитя, их общий плод, их невыразимое признание близости друг другу.