Акулий король. Серия 8. Мир принадлежит терпеливым

Саша Хеллмейстер

Акулий король. Серия 8. Мир принадлежит терпеливым

Глава одиннадцатая

Мир принадлежит терпеливым

Шарлиз была предусмотрительна: она облачилась в новое алое платье, как в броню – броня, правда, была настолько тонкой, что облепила ее тело второй кожей, но в том и вся соль. Шарлиз пересмотрела весь гардероб дважды и поняла, что для задуманного лучше наряда не найти. По иронии, он был куплен в тот злополучный день, в том злополучном месте, где она в один миг стала несчастна, и только сейчас, достав его из коробки, встряхнув и примерив, Шарлиз почувствовала, что готова показаться Донни Мальяно такой, какой видит себя сама. Это было бы даже символично – сделать это в платье, которое она купила, задыхаясь от боли.

К тому же весь шкаф ее был заполнен дорогими нарядами, но там не было ничего, что могло бы показать Шарлиз с совсем иной стороны; ей же вдруг остро захотелось встряхнуть его, взбудоражить, уколоть, хотя ему она в последнюю очередь хотела сделать больно – все-таки она не была жестокой. Пока что не научилась. Она верила, что он не соврал; ему было нелегко превратить их отношения из спутанного клубка в прямую. Он пояснил, почему прибегнул к встрече с женщиной, которая была рядом пять лет, и почему теперь оставил ее. Оставил – чтобы это место заняла… Шарлиз?

Она медленно поправила волосы. Нет, ей не хочется заменить Камиллу, кем бы та ни была для Донни. Ей не хочется стать той, кого однажды так же небрежно от себя отстранят; об этом невыносимо даже подумать. Она догадывалась, чего хочет, но боялась признаться даже себе – слишком смелыми были желания, слишком острым – накал внутренней страсти. Одна ее часть не хотела ранить Донни Мальяно, который поступил с ней так честно, как мог; но другая часть за те порушенные наивные надежды – мужчина не должен был идти к другой женщине, если питает чувства к одной – хотела пронзить ему грудь и вынуть сердце, а потом сжать его в кулаке, пока не лопнет.

В ней горела душа, напитанная ревностью к человеку, в которого она так пылко влюбилась, и влюбленность эта, похожая на шторм, только усиливалась, пускай с глаз Шарлиз падала пелена слепого обожания. Она знала: если чувство не подкреплено эмоцией более глубокой и основательной, более осознанной, оно пройдет, но и тогда Шарлиз сможет мириться с Донни Мальяно и его присутствием в своей жизни. Он нравится ей, ее влечет к нему, тело откликается на каждое его прикосновение, разуму с ним вольготно и покойно.

Если же чувство действительно есть, чего так боялась Шарлиз, значит, она попала в ловушку. Сегодня она хотела понять, что ощущает к нему на самом деле.

Ближе к вечеру, когда Донни вновь скрылся в кабинете, к особняку подъехала машина: Фредо привез Фрэнни, и девочка, взбежав по ступенькам дедушкиного дома, очень скоро нарушила его тишину и покой, хотя знала, что шуметь не нужно, а в кабинет заходить совсем нельзя – и правило это неукоснительно соблюдала. Поласкавшись с матерью, готовящей пасту на всю большую семью и не только – частенько ей приходилось кормить в том числе гостей дона, Витале и его капо, – Фрэнни быстро заскучала и взлетела на второй этаж в поисках развлечений. Шарлиз на этот раз не заперла дверь, и Фрэнни, в униформе частной школы, в блузке с отложным воротничком, в кружевных носках, распушившихся над ремешками лаковых бордовых туфель, вошла к ней в спальню не стучась.

Шарлиз сидела спиной к двери возле туалетного столика и медленно красила ресницы тушью. Она видела Фрэнни в зеркале, но ничего не сказала, так что девочка немного оробела и, заозиравшись, прикрыла за собою дверь и прошла к Шарлиз, осторожно ступая по мягкому ковру.

– Привет, – тихо сказала она и встала справа от нее, барабаня пальцами по краешку стола. – А я думала, ты уже уехала.

Шарлиз оторвалась от своего занятия и одобрительно улыбнулась Фрэнни. Та посерьезнела. Дети моментально замечают, когда со взрослыми что-то не так, как обычно, и Фрэнни не была исключением. Она сосредоточенно вгляделась в лицо Шарлиз, ставшее внезапно незнакомым, почти чужим. То ли виной тому была косметика, которой сегодня она наложила достаточно много, то ли прическа – волосы ее были гладко-гладко убраны назад, зачесаны за уши, покрыты лаком так сильно, что казались сверкающими и стеклянными, и в каждой прядке, отполированной искусственным блеском, сияли мельчайшие блестки, как у дорогой куклы в витрине игрушечного магазина.

Фрэнни, никогда не видевшая вживую женщин, так сильно похожих на сказочных принцесс и кукол, завороженно наблюдала за Шарлиз, в задумчивости начав грызть заусенец. Почему-то ей очень не хотелось, чтобы эта волшебная девушка с загадочными карими глазами куда-то уезжала.

– Пока еще нет, милая, – к облегчению Фрэнни ответила Шарлиз, и девочка улыбнулась ей, получив ответную улыбку.

Некоторое время они молчали. В тишине Шарлиз вновь обмакнула кисточку в тушь и, сняв остатки о край тюбика, прошлась по ресницам вторым слоем. Взгляд ее стал глубже, выразительнее, ярче. Веки с брызгами сверкающих теней цвета шампанского казались атласными. Скулы, вышлифованные бронзером, придали хищности ее прежде мягкому лицу. Закончив с тушью, Шарлиз взяла из ящичка небольшую щеточку и специальным мылом принялась причесывать свои густые черные брови, тонко укладывая их волосок к волоску. Фрэнни смотрела на это, восторженно приоткрыв рот.

Шарлиз остановилась, покосившись на нее.

– А можно мне посидеть здесь немного? – тут же смутилась Фрэнни, теребя пальцы: Шарлиз заметила, что безымянный был обернут пластырем.

– Если будешь вести себя тихо, конечно, сиди, – разрешила та, и Фрэнни, довольно кивнув, продолжила наблюдать.

Шарлиз затемнила внешние уголки глаз, нарисовав тенями дымчатые стрелки, отчего глаза ее стали совершенно лисьими, влажными, блестящими; напоследок она нанесла тон и – тщательно – темно-вишневый блеск. И когда она сделала это, Фрэнни вдруг подумала, что эта, другая Шарлиз, похожая на большую грациозную кошку, заперла ту, милую и добрую, в зеркале, как злая колдунья. Злая, но очень красивая. Шарлиз встала, распустила пояс шелкового халата и сняла его, бросив на кровать и оставшись в платье, которое прятала, боясь испачкать косметикой. Алая ткань нигде не сборила и не морщила; на подоле не было ни единого разреза, рукава опускались до локтей, и вместо декольте верх украшал целомудренный вырез-лодочка, обнажающий точеные ключицы.

Шарлиз поправила волосы, убранные в «улитку», критически взглянула на себя в зеркало и увидела позади сияющее любопытством и восхищением личико Фрэнни. Она смотрела на Шарлиз с таким восторгом, с каким смотрят на безмерно красивую и желанную игрушку, и в тот день она прониклась к Шарлиз Кане какой-то особенной теплотой и любовью – потому что та не отмахнулась от нее и хоть была взрослой, но сумела ее понять и подружиться с ней.

* * *

Анжело приехал в «Альтамару» раньше положенного и обосновался в своем кабинете, который официально принадлежал подставному лицу, по документам владеющему этим ночным клубом. На деле человек этот, порядочный итальянец, не имел и ста долларов в кармане в тот день, когда Анжело привлек его к управлению, но тем не менее был нанят, потому что был надежен и законопослушен, а значит, идеально подходил на роль марионетки для отвода глаз.

Анжело встретили в «Альтамаре» с обычной сердечностью. Едва он появился на пороге, как Дженко Тераццо, тот самый подставной владелец, проводил его до кабинета и кратко обрисовал все наметившиеся за последнее время дела, а затем спросил, чем может услужить мистеру Мальяно. Анжело был терпелив и спокоен. Он много молчал и много слушал. Несмотря на то что в клубе было довольно-таки темно, он в первое время не снимал солнцезащитных очков-авиаторов с переносицы и держался очень отстраненно и холодно. Только со своей семьей Анжело был мил и приветлив, остальным же он внушал страх своим хладнокровием, своим отстраненным образом человека себе на уме, вдобавок опасного, не роняющего слов понапрасну. В этом отношении Анжело полностью пошел в отца, сам того за собой не замечая, и он еще не знал, что Донни Мальяно всерьез задумывался над его кандидатурой – ведь придет однажды такой день, когда он сам отойдет от дел и отправится на заслуженный отдых, уступив кресло дона своему сыну. Впрочем, главой семьи Мальяно не обязательно должен был стать кто-то из кровных родственников Донни, однако все понимали, что никого другого он бы не допустил.

Высокий, более худощавый и изящный, чем отец, похожий скорее на свою чернобровую и кудрявую итальянскую матушку, он все же хранил типичный для Мальяно разворот плеч и крупный подбородок патриция с ямочкой. Его черные кудри, убранные специальным воском назад, обрамляли загорелое лицо с высокими скулами. Анжело развязал узел на галстуке; пройдя в кабинет, сел в свое кожаное кресло, бросил очки на стол и сложил одну ногу на другую.