Акулий король. Серия 7. Царапины

Саша Хеллмейстер

Акулий король. Серия 7. Царапины

Глава десятая

Царапины

Когда Рите Мальяно было только шесть, на папу совершили покушение.

Оно было далеко не первым – разве что в жизни самой Риты, и она слышала это слово, тихо сказанное в стенах дома мамой, передаваемое из уст в уста между взрослыми гостями папы, между Фрэнки, которого любила, и Поли, которого боялась. Анжело и Коди небрежно перебрасывались им между собой, словно это ничего не значило, – «покушение, это было покушение, и его едва не достали в этот раз»: они просто повторяли за взрослыми то, что у них подслушали, но лишь друг с другом. Если бы кто-то, кроме малышки Риты, услышал это, братьев ждала бы серьезная взбучка.

Тогда Донни Мальяно прострелили легкое. Две пули попали в торс, в мягкие ткани, просто прошли по касательной мимо органов – удивительно даже, там все так плотно устроено, что не угодить в печень, желудок или легкое почти невозможно. Две других пули угодили в шею и в бедро. Его телохранителя убили моментально; сам Донни был целью посложнее. Если бы не его молниеносная реакция, с которой он бросился на людной улице за чей-то старенький «Форд», припаркованный на обочине, он был бы уже мертв, а так, будучи в больнице под круглосуточным надзором подкупленных докторов, выкарабкивался из смертной бездны, потому что ему было не время умирать. Ему было только тридцать лет, в то время они с семьей жили в Нью-Йорке, и Донни, боевой капо при собственном отце, мог истечь кровью прямо на улице, в сорокаградусную жару возле трущоб, но его парни все организовали очень быстро. Они держались за Донни Мальяно и верили, что именно он должен стать преемником босса – и однажды станет им.

Если бы они потеряли его в той войне, все было бы кончено, и семью Мальяно размазали бы по стене в два счета.

Рита помнила темные коридоры старого дома, коричневые резные панели на стенах и анфилады комнат, и столбы света, в которых кружилась пыль. Помнила небольшие окна, убранные бархатными шторами. За всеми дверьми, казавшимися такой маленькой девочке почти бесконечными, звучали беспокойные голоса. Семья лишилась, пусть только на время, своего лучшего бойца: мать Риты, Кэтрин Мальяно, дрожала от страха за мужа. Она была беременна, на маленьком сроке, и Донни об этом пока не знал. Сердце Кэтрин гулко отстукивало в груди, как отбойный молоток. Она должна была заботиться о своей семье, но в тот миг ей казалось, что у нее из-под ног выбили землю. А Рита – Рита слышала, как она плачет в прачечной, заперев дверь, и почему-то запомнила тот день днем почти что смерти папы.

Тогда она поняла, хоть ей никто и не объяснял этого, что он мог уйти и никогда больше не вернуться. Никто не говорил об этом с Ритой, всю свою короткую жизнь полагавшей, что папа – неизменная переменная в ее жизни, что он, обожавший ее, баловавший, делавший для нее абсолютно все, что она только пожелает, будет рядом всегда.

Нет, не будет.

Папа казался ей непобедимым титаном. Атласом, державшим мир на своих плечах. Человеком, подчиняющим себе все вокруг. Его все слушались, дома его все любили; он был улыбчив и весел, а лед в глазах предназначался всегда кому-то другому, но не детям – и тем более не Рите. Он пестовал свое дитя, носил ее на руках, как младенца, кутал в кружева летом и меха зимой, ворковал с нею так любовно, что многие поражались подобной сильной, нерушимой любви между отцом и дочерью. Он приносил ей чудесные игрушки, возвращаясь с работы; даже когда он уставал, даже когда день был дьявольски плох, он радовался, переступая порог дома, потому что маленький ангел Рита Мальяно, расставив ручки в стороны, бежала ему навстречу, и он подхватывал ее, темноволосую, в бархатном платьице, на руки и прижимал к груди так, чтобы под пальто она не чувствовала жесткой кобуры с пистолетом.

– А что у меня есть для моей малышки Риты, – говорил он хрипловатым басистым голосом, и девочка замирала.

Он доставал из-за пазухи куколку, или леденец, или апельсин, или золотой наперсток, или фальшивый бриллиант, сиявший всеми гранями искусственного блеска, и Рита целовала отца в щеку, чаще – гладко выбритую, реже, после нескольких дней отлучки из дома – покрытую тонкой и острой, как наждак, щетиной. Обласкав свою любимицу, он не забывал про других детей; Донни относится к удивительному типу тех отцов, которые не просто одинаково сильно любят каждое свое чадо, но умеют эту любовь выразить и показать. Десятилетний Анжело, вернувшийся в Чикаго с Сицилии и только в этом возрасте начавший периодически жить с отцом, был поражен, как сильно его умеют любить, как нежно и тонко могут выразить это – простыми поступками, мягкими посулами, притом Донни всегда был с детьми, когда надо, строг, и его авторитет казался всем непререкаем. И хотя Анжело дома, в той семье, где он рос и воспитывался, было чудесно, и он любил мать и отчима, но такого слепого обожания, как к Донни, не испытывал. Это был уже осознанный выбор ребенка, сотворившего себе кумира. Но никто из детей Мальяно не мог пожаловаться, что Донни любит кого-то больше, а кого-то меньше. То, что он пестовал Риту, было понимаемо всеми остальными и воспринималось с нежностью: они и сами с удовольствием тискали и баловали ее, и она была младшенькой, и самой маленькой, и все ее любили.

Но, пожалуй, так, как отец, ее не любил никто, и это чувство было глубоко взаимным все детство.

Пока однажды Рита не выросла.

У себя в квартире тем утром она отменила плановый визит к врачу, искренно ненавидя каждый из них потому, что врача этого за большие деньги ей нанял отец, и тот, кажется, делал все, чтобы мистеру Мальяно угодить. Она понимала: он делал это из благих побуждений, из заботы о ней. Да. Именно так. И ничего, кроме благодарности, она, казалось бы, не должна была испытывать, но черт возьми! Она уже не девочка и способна сама распоряжаться своей жизнью!

Рита швырнула на стол клетчатую салфетку, на которую всегда ставила только что вымытую посуду, не желая, чтобы с нее на столешницу стекала вода; руки дрожали, Рита оперлась ими о край раковины, одним резким жестом включила воду. Она все еще думала о том, что вчерашней ночью, перед сном, сказал ей Карл.

– Почему бы нам не уехать отсюда? – вот такими были его слова.

Рита непонимающе подняла голову от каталога художественной галереи «Аксель»: она весь вечер внимательно пролистывала его, чтобы понять, какого плана работы потребуются, чтобы там выставляться. Теперь же, удивленно взглянув на Карла, потянулась за кремом на прикроватной тумбочке и не торопясь наложила его на руки.

– Боюсь, весь твой отпуск мы просидим в Чикаго, – ответила она. – Сумасшедший папин доктор назначил мне на третий триместр столько всего… Боже, он чрезмерно усердствует со всеми этими УЗИ, анализами, сдачей крови…

– Я не о том, – раздраженно откликнулся Карл и снял наручные часы, положив их в ящик тумбочки со своей стороны. – Я имею в виду – уехать вообще. Из Чикаго.

Рита в недоумении вскинула брови, так и застыв с кремом, не до конца впитавшимся в кожу. Просто ни дать ни взять неподвижная статуя.

– Жить в другом городе. Я об этом, – продолжил Карл и, расстегивая на ходу рубашку, ушел в ванную, больше ничего не сказав.

Все то время, пока он мылся, Рита нервно слушала новости по телевизору, поздний выпуск, хотя телевидение не любила и считала его инструментом республиканской пропаганды. Теперь же, бездумно пялясь в экран, Рита думала о том, что ответит Карлу.

Он ведь не в первый раз говорил о переезде.

Сразу после свадьбы он мог получить место в Нью-Йорке, хорошее, прибыльное место в сытной кормушке филиала адвокатской конторы, где работал, но Донни Мальяно встал стеной – нет, никакого Нью-Йорка, моя дочь не будет там жить. Он поставил Карлу ультиматум, невзирая на то, что дочь рвалась вслед за мужем и поддерживала его идею, но в действительности противостоять отцу не могла; видя, как разгневана и расстроена Рита, Донни пытался умаслить Карла, обещая, что найдет ему более достойную по оплате и проектам работенку или немного потолкует с его начальником – в конце концов, Карл трудится у них уже столько лет на должности штатного юриста, должно же когда-то состояться повышение? Но Карл грезил Нью-Йорком: он мечтал там жить, он видел большие контракты, он был честолюбив и желал прорваться в высшую политическую лигу через сотрудничество с ними, и ему казалось, что Большое Яблоко полностью раскроет его способности и их с Ритой жизнь будет совсем другой.

Не то что здесь, под бдительным надзором ее бандита-папаши.

Карл хотел уехать не в последнюю очередь из-за Донни Мальяно, и Рита понимала это, как понимала и простую вещь: покинуть Чикаго, тем более переселиться в Нью-Йорк, где у отца сплошные враги, будет невозможно. И сколько бы Карл ни говорил ей о том, какие перспективы ждали бы ее там, как молодую талантливую художницу, и как бы ни соблазнял ее тем духом свободы, который она ощутит, когда окажется за пять сотен миль от отца и его семейки, похожей своей любовью на спрута, обвивающего щупальцами свою жертву, Рита понимала, что это невозможно. Похоже, Карл все еще не сознавал этой простой данности, такой же обыденной для Риты, как восход солнца – пускай восход этот был ей неприятен.