Акулий король. Серия 5. Не трогай проблему, пока проблема не трогает тебя

Саша Хеллмейстер

Акулий король. Серия 5. Не трогай проблему, пока проблема не трогает тебя

Глава седьмая

Ребята из Голден-Гетто

Она проснулась очень рано оттого, что за окном бушевала непогода. С озера Мичиган пришли холодные ветра; они клонили деревья к земле, шумели густыми кронами, дрожа, трепетали короткими ударами холодного дождя прямо в окна. Шарлиз сонно открыла глаза и в темноте комнаты не сразу поняла, где находится, – но ощутила прикосновение кожи к коже и, вздрогнув, повернулась. Рядом с ней, на подушке, на светлом постельном белье, крепко спал Донни Мальяно.

Шарлиз вздохнула, глядя на него. Теперь он был так близко, что она могла спокойно разглядеть своего любовника.

У нее была шелковистая кожа, у нее были перламутровые веки, розовые локти и колени; у нее были волосы без седины, губы без малейших складок и морщинок, гладкие щеки, свежее, гибкое тело. У него короткие волосы были колючими и подбитыми серебром. Его губы, все еще чувственные, хранили в уголках своих глубокие складки от полуулыбок, правда, совсем не добрых. Его массивная грудь была покрыта палевыми волосками; такие же тянулись от паха к животу опрятной, ухоженной дорожкой.

Они были разными, они были похожи – неуловимым светом, который видели друг в друге, и, как эхо, отражались один в другом, как отражаются самые близкие, самые любящие люди. Как быстро можно стать такими, сколько времени нужно, чтобы понять: ты мой, а я твоя? День, неделя, год? Вся жизнь? Ему хватило нескольких мгновений и слов, сказанных ею. Ей достаточно было его прикосновения и взгляда. Дело было не в его деньгах, дело было не в ее молодости. Будь она старше, будь он беднее, это ничего не поменяло бы между ними: разве что обстоятельства встречи, не более того. Так две души узнают друг друга в любых обличьях. Шарлиз вспомнила эту ночь и положила голову на его подушку, совсем рядом с лицом. Она едва не коснулась крыла его носа кончиком своего, затем, устояв, решила не беспокоить – пусть он еще поспит. Пусть отдохнет. Даже во сне он показался ей усталым, полным забот и тревог. Прикрыв глаза, она вспомнила его жесткие руки и прикосновения на своем теле – на бедрах, на грудях, на талии, между ног, и на секунду эгоистично захотела, чтобы он все же проснулся. Чтобы снова сделал ее своей.

Дождь нервничал и хлестал в окна, вдали что-то шумело – это огромная масса воды накатывала на берег, вздыбливаясь вокруг густой поросли деревьев на каменистых склонах, и это пролесок шептался сам с собой, облетая листьями.

Умиротворенная тем, что она здесь, в тепле, и ей не нужно никуда спешить, Шарлиз повернулась на другой бок, лицом к большому окну, закрытому двумя темными шторами, но почти сразу Донни спросонья шумно вздохнул и, обняв ее поперек живота, сложил на нем ладонь и притянул ближе. Он вжал Шарлиз в себя, опустив подбородок ей на макушку. В комнате с приоткрытыми окнами стало теплее. Шарлиз, слушая свежее дыхание ветров и воды, теперь была обогрета и закрыта со спины и, повозившись, стиснула руку Донни, которую он подложил ей под голову, в своей ладони. И так, уютно сплетясь телами, касаясь друг друга, совсем незнакомые, но уже слишком близкие, они уснули еще на час.

Когда Шарлиз открыла глаза, он был напротив и уже не спал, а внимательно наблюдал за ней. Взгляд его был цепким, но в то же время – ласковым, добродушным, от глаз шли лучистые длинные морщинки; ей это понравилось. Он убрал волосы с ее висков и со лба наверх, пригладил их, разложив по подушке. Он никуда не торопился, никуда не спешил; он не чувствовал себя неловко, не смущался, не выглядел глупо, не пытался показаться ей крутым, не вел себя небрежно. Он не раз просыпался вот так с женщинами в одной постели, так что это было не что-то из ряда вон для него – однако Шарлиз не знала, что так он просыпался за целую жизнь только с одной, кроме нее.

– Доброе утро, – прошептала она.

Подперев висок рукой, он развалился перед Шарлиз, прикрытый тонкой простыней. Она же, закутанная в одеяло, скомкавшееся в ногах, и отчасти закрытая той же гладкой тканью, что и он, чувствовала тепло его тела сквозь эту почти несуществующую преграду.

– Как спалось? – спросил он, блуждая взглядом по ее лицу, плечам, волосам, рукам, жадно стремясь запомнить многое, многое в ней.

– Хорошо.

– Очень хорошо? – не сдавался он.

– Очень, – она рассмеялась.

На часах, стоявших близ кровати на тумбочке, было уже девять; так поздно Донни не вставал, но сегодня был особенный день. Он уже поднялся четвертью часа раньше, когда Шарлиз крепко уснула под шум дождя, и отзвонился Витале, спустившись в кабинет и сказав, что сегодня – отбой всех дел, отдых: это было не только потому, что ему хотелось провести день с ней. Он ощущал неким звериным чутьем, которое многие зовут интуицией и которое его никогда не подводило, что все дела, порученные кому следует, стоит отпустить, а ему на пару дней нужно затаиться и все обдумать.

Обдумывать, обнимая Шарлиз, было удобнее всего.

Она потянулась к его губам, чтобы поцеловать снова, и мягко коснулась их, раскрыв языком. Он посмотрел на ее прикрытые атласные веки. То, что вчера сказал Джо Айела, его сильно укололо и больно, очень больно уязвило, но он был к таким словам готов – и теперь тоже, потому что она проснулась и снова хотела всего, и хотела его. Он не мог отказать ей и отказаться от нее. Донни прервал этот едва начавшийся поцелуй, устало откинулся на спину и, положив руку под затылок, мягко притянул Шарлиз себе на грудь. Когда она послушно склонила свою хорошенькую темную головку, он аккуратно пригладил ее волосы, зачесав их за уши. На лице ее отразилось недоумение, которое она пыталась скрыть.

– Милая, мне нужно немного отдохнуть, – спокойно пояснил он, – и дело не в том, что я не хочу. – Хотя он пока что и не хотел. – Я очень много работал в последнее время, поэтому…

– Конечно, – сказала она и, положив руку ему на живот, тем не менее мягко скользнула пальцами немного ниже. Блеснули ее хитрые кошачьи глаза. – Конечно.

Усмехнувшись, Донни поцеловал ее в лоб и поспешил спросить, чтобы она не слишком увлеклась:

– Ты не против, если сегодня мы проведем день поспокойнее? Только мы с тобой?

– Вовсе нет, – ободрилась она.

Ему это очень понравилось.

– Это неплохой шанс узнать друг друга поближе, ты не находишь? – Он задумчиво вскинул брови, поглаживая ее шелковистое плечо. – Я бы этого хотел.

Шарлиз смутилась, не зная, что сказать. Она не раз объясняла себе, чего ради он вызвал ее сюда из колледжа, вот только что-то не складывалось: если просто так, развлечения ради, зачем ему вся эта морока? Что за удовольствие – узнавать поближе девушку, которую позабудешь спустя месяц? Она надеялась, что он питает к ней то же и той же силы, что она питает к нему. Она не стала спрашивать. Это было бы глупо, это было бы унизительно для нее. Она не хотела унижаться. Не желала выглядеть перед ним наивной девушкой, полной надежд после первой же ночи вместе. Шарлиз насилу напомнила себе, зачем здесь находится: он не ее любимый. Он даже не ее любовник. Положив ладонь ему на щеку, она потянулась к губам, чтобы снова поцеловать их, и сделала это искренне, пока позволяет время.

Он нравился ей, и очень, хотя препятствий было много. Между ними – большой шаг в двадцать семь лет. Между ними еще одна пропасть – их разное социальное положение. Нюансов, которые могли бы сделать их романтический союз невозможным, хватало, да и не союз это был вовсе, и тем более не романтический, так заверила себя Шарлиз вопреки ноющему сердцу. Голос разума говорил в ней: единственное, что требовалось, – не упустить свой шанс, получить от Донни все, что он давал, и спустя месяц уехать в колледж со счастливым билетом в будущее. А что в нем, в этом билете – деньги, или уютная чикагская квартирка, или рекомендация на хорошо оплачиваемую и непыльную работу, – что ж, со временем видно будет. Хотя Шарлиз все равно была бы странно разочарована любым из этих вариантов. Голос сердца говорил никогда не покидать его, и быть рядом, и просыпаться вот так хоть целую жизнь.

– Я бы тоже хотела, – сказала она и улыбнулась. – Очень.

– Славно, – сказал он и расслабился в ее руках.

Между ними снова воцарились тишина и абсолютный покой.

Задумчиво поглаживая и лаская его тело, Шарлиз вдруг заметила на смуглой груди тонкую, как нитка, свежую царапину. Она отстранилась:

– Ох, прости. Наверное, это я случайно…

Он вскинул брови и взглянул вниз: затем, небрежно поморщившись, улыбнулся:

– Ничего, ничего. Иди ко мне, куда это ты?

Шарлиз подчинилась, снова прижалась к нему, и он, тепло обняв ее за спину, водил тыльной стороной ладони между лопаток вдоль позвоночника. Но она нет-нет, однако, вновь задумчиво поглаживая грудь, поглядывала на царапину.

Да мало ли откуда у него могла быть эта царапина. И мало ли что она себе напридумывала, раз он с ней переспал: кто знает, сколько женщин у него на самом деле? Это не ее дело. Это не ее забота. Тогда почему ей так беспокойно?

Шарлиз была неглупой и понимала только одно: этот едва заметный след оставила ему не она. Он был свежим, но не настолько, – вот что было в ее мыслях, пока она таяла под его прикосновениями.

Сердце пело, сердце болело и нарывало. Влюбляться нельзя, велела она и, несмотря на это, дала себе поблажку, снова потянувшись за поцелуем и обводя руками изгибы его массивного тела. Влюбляться в таких, как он, не нужно и даже опасно. Но он уже поймал ее на этом и многое понял по одним только прикосновениям. Он знал, как ведет себя женщина, которой ты действительно нравишься. Он знал, как она трогает мужчину, как смотрит на него, – такое не сыграешь, не сымитируешь: только не с ним. Он видел людей насквозь. Это был особый его навык, талант, уникальная способность, которая останавливала от многих ошибок, спасала от многих несчастий. Другие говорили – он был везучим, но черта с два. Донни Мальяно изрезался до крови, прежде чем выучил, на какие шипы нельзя накалываться, чтоб не пропороть себе сердце и горло. Однако и в этом случае его опыт и чутье не всегда помогали.

И она все же увлекла его. Обняв за шею, села поверх живота, стиснула его коленями, совершенно не смущаясь ни плотных боков, ни пары-тройки лишних килограммов, ни возраста, ни седины, ни морщин, ни-че-го, о чем Донни переживал давеча. И она, целовавшая его в щеки, за ухом, в шею, в кадык, в грудь и ниже, ниже, ниже, была совсем не то, что Камилла Морган или любая другая женщина, которая была у Донни за много последних лет. У нее горели глаза, у нее пылали руки и губы, она стремилась к нему, ее влекло; и он запылал тоже, и внутри него стало так горячо, будто он проглотил раскаленный камень. Он ужасно устал, но не смог отпустить ее от себя просто так, потому что приятная сонная нега превратилась в мучительное любовное томление.