Мой самый страшный Новый Год

Саша Алтайская

Мой самый страшный Новый Год

В ту пору, когда мир казался огромным, а время текло неторопливо, как свежий алтайский мёд, мы были детьми иной закалки, выкованными из сплава советской самостоятельности и свободы. Наше детство пахло пылью проселочных дорог, полынью и ледяной свежестью великой сибирской реки.

Я помню это так ясно, словно это было вчера. Мне было полных 6 лет.

Бия — своенравная, могучая река Алтая, манила нас своей прохладой. Вода холодная даже в самый знойный июльский полдень, а течение стремительное.

Но для нас, босоногих и загорелых, это была не угроза, а лишь часть игры.

И самое удивительное — нас отпускали купаться одних. Просто говорили: «Идите , только не долго». И мы шли с подружками 6-9 лет . Шли через дворы и пыльные улицы Бийска, сжимая в руке полотенце. В сердце не было ни тени страха, лишь предвкушение освежающей воды и чувство собственной взрослости.

Это была норма, будничная реальность того времени.

Родители не метались в панике у телефона, не обрывали линии спасательных служб. Они верили в нашу сообразительность и в то, что мир вокруг — не враг.

Вот почему меня так легко отпустила моя бабушка ночевать 31 декабря к моей подружке Светке, которая жила в бараке, в 150 метрах от нашего дома.

Бабушка не знала еë родителей, но хорошо знала их дочь.

Баба с дедом уезжали праздновать Новый год к родным за реку, а я не хотела ехать с ними. Мне там было не интересно.

А вот у Светки! Где праздники проходили буйно и весело —

это даааа!

Тем более мы оставались одни на всю ночь, без Светкиных родителей, под присмотром лишь слепой бабки.

Пообещав своим, что я буду хорошо себя вести, мы радостные побежали к Светке домой.

Барак уже гудел праздничным настроением. В воздухе царила та особенная суета, что всегда предшествует чуду.

Кто-то громкими песнями под гармошку провожал старый год, а кто-то с детским восторгом только наряжал ёлку.

Мужики, уже принявшие по первой «для сугреву», с хохотом и добродушной руганью рассказывали анекдоты.

Женщины суетились на общей кухне. Из распахнутых дверей по коридору разносились невероятно аппетитные ароматы. Пахло вкусной едой — жареным мясом, яблочными пирогами, ëлкой и...мандаринами!

Мы сидели со Светкой на полу в коридоре, поджав под себя ноги в толстых шерстяных носках и смотрели на эту праздничную суету снизу вверх. Это было священнодействие!

В просторный коридор из комнат выносились столы и табуретки, каждый вносил свою лепту в этот общий котел: кто-то — миску с «Оливье», кто-то — заливную рыбу, а кто-то — свой коронный холодец, который гордо именовали «дрожалкой». Но главным украшением стола была она — огромная кастрюля с вареной картошкой и хрустящая квашеная капуста.

Взрослые праздновали, а мы, мелкие, были предоставлены сами себе.

Здесь не было своих и чужих ребят. Были просто дети — голодные до чудес и сладостей.

Мы ходили по коридору из комнаты в комнату и везде нас встречали с улыбкой. В те времена не было принято закрывать двери на замок и соседи щедро угощали нас шоколадными конфетами, яблоками, гостинцами.

Мы чувствовали себя героями сказки.

Потом мы уплетали пироги, запивая газировкой и ели конфеты. Сладость на языке была приторной, но это была сладость жизни.

Я помню свои руки — в цыпках, с обкусанными ногтями, которые сжимали в ладонях липкий и сладкий комочек счастья, про запас.

Ближе к полуночи наступало время главного ритуала — распределения ролей. Это был апогей коммунального юмора. Самый бойкий дядя Петя, надев на голову кастрюлю с мишурой, бороду из ваты и обмотавшись простыней, с невозмутимым видом провозглашал себя Дедом Морозом. Его жена, тетя Клава, повязав на голову рога из проволоки, становилась Снежной Козой — хранительницей домашнего очага.