Самуэлла Фингарет.

Друзья из Сары-Тепе



скачать книгу бесплатно

© С. И. Фингарет, наследники, текст, 2017

© Р. С. Гудзенко, наследники, иллюстрации, 2017

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2017

* * *

Глава I

Севка Клюев ворвался в класс и замер на пороге.

– Ребята, – крикнул он, стоя в дверях, – я еду в экспедицию!

– А я на Луну! – заорал Вовка-маленький.

– А я на Юпитер! – пискнул Верзила. У Вовки Верзилы голос был тоненький, как у девчонки.

– Чур, я на Марс! – крикнул Вадик.

– А я на Сатурн! – крикнул кто-то.

И пошло и поехало…

– Из пушки на Луну!

– «На Луну» уже было!

– А я на Венеру!

– У твоей-то у Венеры нет ни капли атмосферы!

– Я правда еду в экспедицию!

На Севку никто не обращал внимания.

– Космонавты, – орал Вовка-маленький, – кто наш враг в космосе?!

– Астероиды!

– По астероидам – огонь!!!

– Тс-дзинь-дзинь! Фиить-фьють-фиить-фьють! Дуум-ззз! Инь-инь-инь-инь-инь! Сссс-ссс-ссс-сссс! Тинь-тата-тинь-тата! Д-д-д-д-д-д-д!

Бельгийские браунинги, американские кольты, русские наганы, немецкие парабеллумы, английские веблей-скотты[1]1
  Различные виды пистолетного оружия.


[Закрыть]
, современные автоматы – всё это со свистом и грохотом застрочило в потолок.

Тут уж Севка обиделся. Он сам вооружил четвёртый «А» – всех мальчишек и даже некоторых девчонок, по желанию. Пистолеты они с отцом выпиливали из толстой фанеры и раскрашивали красками. Получалось совсем как на картинках в книге «Ручное огнестрельное оружие».

Севка приготовился крикнуть в третий раз, но передумал. Он просто прыгнул на учительский стол, встал на голову и, болтая в воздухе ногами, сказал:

– Внимание! Первого апреля я уезжаю в археологическую экспедицию.

Все разом стихли. Только Вовка Верзила хотел было пропищать: «Первого апреля никому не верю», но тут же осёкся.

В наступившей тишине раздался голос Веры Степановны:

– Клюев, прими нормальное положение.

Уф! Севка мигом очутился на полу. Он вышел из стойки значительно лучше, чем делал это на уроках физкультуры. Пока его отчитывали, он успел представить, как разыграются события дальше. Bера Степановна вызовет маму. Мама скажет папе: «Насколько мне известно, в экспедиции зачисляют людей уравновешенных, а не таких, кто от радости забывает, на что дана голова, а на что ноги». Папа ничего не скажет, в их семье он человек молчаливый. Он только посмотрит сначала на Севку, а потом на маму и кивнёт головой. У них всегда так – папа во всём согласен с мамой, а мама во всём согласна с папой, а сын всегда виноват.

Но Вера Степановна не вызвала маму, она даже в дневник ничего не записала.

Может быть, потому, что Севка обещал присылать из экспедиции письма, а может быть, просто повезло.

Вообще-то Севке Клюеву везло в жизни не слишком часто, во всяком случае, не чаще, чем другим ребятам. Но с кем ему действительно повезло, так это с родителями.

У Севкиных родителей была масса положительных качеств: во-первых, они его никогда не обманывали; во-вторых, отвечали на все вопросы, а если чего-нибудь не знали сами, то смотрели нужные книги; в-третьих, брали с собой в походы; в-четвёртых, не устраивали истерик, если он иногда схлопатывал «трояк» (правда, Севка старался этого не делать: уж очень обидно мама называла трояки «учительской жалостью»); в-пятых, родителей Севка здорово любил; в?шестых, они были очень хорошие.

А с виду родители как родители. Имена у них обыкновенные: Любовь Сергеевна и Андрей Петрович. Работа тоже обыкновенная. Здесь даже дело обстояло не совсем благополучно.

С мамой всё было в порядке. Мама кончила библиотечный техникум, работала в библиотеке и заочно оканчивала институт. А вот папа…

Папа работал поваром. Конечно, ничего плохого в этом не было. Кто-нибудь должен готовить людям обед, если они не могут обедать дома. Но Севка предпочёл бы, чтоб готовил им обед кто-нибудь другой, а его Андрей Петрович был бы спортивным комментатором, или сварщиком по металлу, или хотя бы учителем. Не очень-то интересно на вопрос: «Кто твой папа?» – отвечать: «Повар». Но в отношении работы отец был упрям и говорил, что не променяет её ни на какую другую. Севку это иногда огорчало.

Вдруг оказалось, что профессия повара может на что-нибудь пригодиться.

Несколько дней тому назад папа сказал:

– В апреле нашу столовую закрывают на ремонт.

– Надолго? – спросила мама.

– На три месяца.

– Прекрасно. А что ты будешь делать?

– Подумаю.

Потом от папы поступило новое сообщение:

– Сегодня я встретил Бориса. Ему как раз нужен повар, и как раз на апрель и май.

– Постой, постой, – сказала мама. – Давай-ка с начала и по порядку.

«С начала и по порядку» выяснилось, что папа встретил Бориса Яковлевича – своего школьного товарища. Борис был археологом и руководил раскопками в Узбекистане, в таком месте, куда без специального пропуска и пройти нельзя.

– Почему? – спросил Севка.

– Потому, что раскоп находится на самой государственной границе, за вспаханной полосой.

– Что же, археологи так и живут, на границе? – спросила мама.

– Живут они в городке, на раскоп их машина подвозит. А городок интересный, он eщё с девятнадцатого века служил пограничным укреплением.

Про укрепление мама слушать не стала.

– Городок, – сказала она задумчиво, – значит, там есть русские школы, кино, библиотеки, может быть, даже музей. А что, если?.. – Мама посмотрела сначала на Севку, потом на папу. – …А я бы спокойно сдавала экзамены…

В этом месте у Севки перехватило дыхание.

* * *

В экспедицию решили лететь самолётом. Если ехать поездом, то на дорогу уйдёт почти четыре дня, а на самолёте – всего шесть часов. Это было важно, потому что они торопились. Экспедиция приступила к работе 20 марта, а им пришлось задержаться: во-первых, из-за папиной столовой, а во-вторых, из-за того, что Севе надо было закончить третью четверть.

Ох и досталось же Севке в этот последний месяц!

Не успела мама договориться с Верой Степановной, как все стали считать его знатоком Узбекистана.

Кто должен был рассказывать про Турксиб[2]2
  Турксиб – железная дорога из Сибири в Среднюю Азию, построенная в 1927–1930 годах.


[Закрыть]
? Сева Клюев. Про ташкентское землетрясение? Сева Клюев. Ему и двух лет ещё не было, когда землетрясение приключилось, но именно он должен был знать, какие конструкции придумали ленинградские архитекторы, чтобы новые дома могли выдержать самые сильные подземные толчки. А когда Ленка Маркова спросила, из чего делалась паранджа, то Beра Степановна сразу же сказала: «Наверное, Клюев ответит нам на этот вопрос». А он и сам не знал.

«Ничего, теперь во всём разберусь на месте», – подумал Севка, застёгивая пристежной ремень.

По взлётной дорожке ветер гнал колючий весенний снежок. Самолёт взял разбег и рванулся ввысь. Дома и деревья одновременно рванулись вниз. Севка прилип к иллюминатору. Самолёт прорвал облака и полетел над белой грядой. С земли облака казались грязными, здесь они напоминали снег на вершинах гор. Вокруг была холодная, пронизанная светом голубизна. Больше ничего не было. Постепенно ощущение полёта исчезло. Казалось, что самолёт висит неподвижно, а гудящие моторы заняты только тем, что удерживают его в воздухе.

– Долго ещё ничего не будет? – спросил Севка у папы.

Андрей Петрович взглянул на часы, подумал и сказал:

– Минут через сорок начинай смотреть.

Севка недоверчиво хмыкнул, но стал следить за стрелкой часов. Папа оказался прав. Сначала гряда облаков кое-где разорвалась, затем стала редеть, а затем и совсем исчезла, будто её никогда и не было. Внизу открылась земля: квадраты полей; леса из крошечных деревьев; синие реки, не шире тех лент, что девчонки вплетают в косички; лужи озёр; многоэтажные дома – меньше домиков на детских площадках; автострады, прямые и узкие, как школьные линейки; горы, превращённые расстоянием в маленькие холмы. Смотреть на это было очень интересно. Потом немного надоело. Но тут как раз самолёт пошёл на посадку.

– Ух ты, – сказал Севка, когда они по трапу спустились на лётное поле. – Смотри, пап, в Ленинграде ещё зима, а здесь уже лето. Смена времён года произошла за шесть часов.

Папа ничего не ответил, а стал махать рукой и кричать: «Борис, здравствуй! Вот и мы!». Борис Яковлевич бросился к ним прямо на поле. И пока они с папой трясли друг другу руки, Севка успел разглядеть, что Борис Яковлевич был не то чтобы выше, а как-то больше папы. И не то чтобы он был толстым, но был он таким, что если про папу говорили «высокий», то про Бориса Яковлевича хотелось сказать «большой». И голова у него большая, и плечи широкие, и ручищи здоровые.

– Мой сын, – сказал наконец папа.

– Здравствуй, Сева. – Борис Яковлевич повернулся, и Севка увидел, что глаза у этого большого человека синие, ласковые и немного грустные. В общем, такие глаза Севка видел только у детей дошкольного возраста, а у взрослых совсем не встречал. – С прибытием, брат. Давай рюкзак – и пошли. Саша наверняка уже ворчит.

Рюкзак Севка, конечно, не отдал – привык носить сам. Экспедиционная машина его разочаровала: старая полуторка[3]3
  Грузовая машина грузоподъёмностью 1,5 тонны.


[Закрыть]
пыльно-зелёного цвета с самодельным навесом над кузовом. Склонный к ворчанию Саша оказался весёлым парнем с широким загорелым лицом в крупных веснушках.

Папа с Борисом Яковлевичем прыгнули в кузов, а Севке велели лезть в кабину.

Саша проверил, плотно ли Севка захлопнул дверцу, передвинул свою тюбетейку с затылка на лоб, забавно сморщил нос и включил зажигание.

– Держись за воздух, старик!

«Ух, здорово!» – только и успел подумать Севка.

Навстречу понеслись луга, поля, дороги, сады. Среди зелёной травы красными островами цвели полевые тюльпаны. По вспаханным полям двигались машины, за ними следом двигались люди. Казалось, что люди и машины танцевали какой-то слаженный танец. Мужчины были в полосатых халатах, а женщины – все, как одна, в красных цветастых платьях, в красных косынках на головах.

– У нас любят красный цвет, посевную хлопка заканчивают, как у вас в Ленинграде осень называют? – скороговоркой, без знаков препинания сказал Саша.



– Осень у нас называют золотой, – ответил несколько озадаченный Севка.

– И у нас золотой, только у вас – потому что листья на деревьях как золото, а у нас золото на полях вызревает.

– Знаю. В школе сто раз проходили. Это хлопок – «белое золото». А вы русский или узбек?

– Да кто его разберёт. Вроде бы как русский, а всю жизнь живу в Самарканде. С тобой говорю по-русски, а с узбеком могу по-узбекски. Ещё таджикский знаю. Песни на всех языках петь могу. А невеста у меня узбечка – Зулейхой зовут.

– Уже город?

– Угу.

– Мигом домчались.

Полуторка загромыхала по булыжникам узких мостовых. Вдоль тротуаров потянулись нескончаемые заборы – дувалы, из-за которых едва виднелись одноэтажные кибитки-дома.

Саша затормозил около калитки такого размера, что она казалась просто случайной заплатой на грязно-белой, плохо оштукатуренной стене.

«Ну и дом», – подумал Севка, вылезая из машины.

Однако за дувалом оказался большой, чисто прибранный двор с деревьями и цветниками. Земля во дворе была укатанной и твёрдой, как асфальт. Справа стоял белый одноэтажный домик с плоской крышей и узкими окошками, прикрытыми тяжёлыми деревянными ставнями.

– Мехмонхона – гостевая. Тут мы и живём, – сказал Борис Яковлевич, кивнув в сторону домика. – Точнее, живём мы в саду, а в гостевой держим вещи.

Они свернули влево и пошли по тропинке между деревьями. На ветках деревьев, как свечи на ёлках, тянулись кверху крепкие красные цветы.

– Гранаты, – сказал Борис Яковлевич, – а вот и наши хоромы.

Они поднялись по ступенькам на длинную широкую площадку – суфу[4]4
  Суфа – традиционное среднеазиатское низкое сидение, широко используемое при чаепитиях.


[Закрыть]
. Над площадкой вились виноградные лозы с толстыми резными листьями и усиками, закрученными в сложные спирали. Всё это держалось на кольях, вбитых по краям суфы. Внизу был расстелен брезент. На нём лежало семь спальных мешков. Саша ночевал в машине.

«Хорошо спать на суфе, – подумал Сева. – Жаль, что виноград ещё не поспел».

Потом он знакомился с участниками экспедиции, потом все сели ужинать.

Последним впечатлением этого длинного дня были очень чёрное небо и очень жёлтые звёзды. Небо казалось перевёрнутым. Звёзды висели низко и были каждая величиной с кулак.

Глава II

На другой день был понедельник.

По понедельникам на заставе проходили учения со стрельбой. Работать было нельзя, и выходной день археологов был перенесён на понедельник. Поэтому, когда папа разбудил Севку, все ещё спали. Только Борис Яковлевич проснулся. Он откинул клапан спального мешка и зашептал очень громко:

– Значит, Андрей, до площади прямо, а там возьмёшь левее по Алишера Навои[5]5
  Алише?р Навои? – тюркский поэт, философ, государственный деятель.


[Закрыть]
. Минут пятнадцать, не больше.

– Найду, спи.




Севка понял, что речь идёт о школе, и заторопился – занятия начинались в восемь утра по местному времени.

По улице они шли быстро, почти бегом. Севка ворчал:

– Город называется. Ни троллейбусов, ни трамваев. Ни одного настоящего дома, сплошные кибитки, да и тех не разглядишь за дувалами. Дувалы грязные, хоть бы побелили. Мостовая узкая, какие-то канавки ненужные, и народу никого нет.

Андрей Петрович слушал, слушал. Потом ему надоело.

– Не с той ноги ты встал, что ли? Или забыл, что мы в Средней Азии? Дувалы высокие, чтобы тень была большая. Улицы узкие, чтобы воздух в них втягивался, как в трубу, чтоб прохладно было. Канавки, говоришь… Мог бы догадаться, что это арыки. Придёт время поливки садов и огородов – в них воду пустят.

– А почему дувалы грязные?

– Сухо здесь, пыли много, песку. Да ты лучше посмотри, какие ворота в этих дувалах.

Ворота и калитки, в самом деле, были замечательные – крепкие, деревянные, сверху донизу покрытые резными узорами.

– Ну ладно, ворота красивые. А почему людей нет?

– Во-первых, есть.

– Разве это люди? – Севка кивнул на двух мальчуганов лет четырёх или пяти. Оба были в тюбетейках, в длинных брюках, но без рубашек и босиком. С деловым видом мальчишки барахтались в пыли.

– А это? – Папа показал на женщину, появившуюся из-за угла.

– Это называется не «люди», а «редкие прохожие».

– Упрям ты, Всеволод. Сколько жителей в Ленинграде, помнишь?

– Четыре миллиона.

– А здесь сорок тысяч, в сто раз меньше. Из-за жары здесь жизнь начинается раньше, и все уже давно на работе.

– Здравствуйте, – сказала женщина.

– Доброе утро, – ответил Андрей Петрович.

– Разве ты её знаешь? – спросил Севка, когда женщина прошла мимо.

– Нет. И она нас не знает. Просто видит, что мы приехали к ним в город, вот и приветствует нас, как гостей. Согласись, что это вежливо.

– Если бы все ленинградцы принялись здороваться друг с другом, жизнь в городе просто остановилась бы, и весь транспорт тоже остановился бы.

– С этим не поспоришь. Однако смотри, на площади и здесь народу предостаточно.

– И дома трёхэтажные, хоть и не совсем современные, но всё равно похоже на город. И магазинов полно.

Севка стал читать вывески, протянувшиеся вдоль окон-витрин первых этажей, и чуть с ума не сошел. «Саноат моллари» – было написано на одной, «Болалар дуньё» – на другой.

– Посмотри, – сказал он, дёргая за рукав Андрея Петровича, – что это за бред такой?

– Ты о чём?

– Да вот эти вывески. Написано по-русски, а смысла никакого.

– Торопливый ты человек, Сева. Ничего до конца разглядеть не умеешь. Наверху по-узбекски написано, а внизу по-русски. «Саноат моллари» значит «Промтовары», «Болалар дуньё» – «Детский мир».



– Почему тогда по-узбекски написано русскими буквами?

– Потому что раньше узбеки писали по-арабски, а в годы советской власти у них появился алфавит из русских букв.

– Тогда понятно.

Улица Алишера Навои была совсем современная. Вдоль асфальтированных тротуаров стояли настоящие пятиэтажные дома с балконами из разноцветных кирпичиков. Перед домами росли деревья. Школа находилась за сплошной стеной толстых ветвистых акаций. Школьное четырёхэтажное здание ничем не отличалось от Севкиной ленинградской школы. И внутри всё было так же. По лестнице бежали ребята. Одни неслись вверх, другие – вниз. Когда противоположные потоки сталкивались, то в воздухе мелькали портфели. Потом пробка рассасывалась, и ребята бежали дальше, кому куда надо.

«Всё как в Ленинграде, – недовольно подумал Севка, – и коридор такой же, и двери в классы такие же».

Отец находился в учительской, а Севка стоял и смотрел. Наконец ему удалось обнаружить любопытный факт, явно местного значения: у многих девчонок волосы были заплетены не в одну, не в две, а в десять или, может быть, в тридцать косичек.

«Сколько надо времени, чтобы подёргать за каждую?» – успел подумать Севка, прежде чем прозвенел звонок.

В класс он вошёл вместе с Гульчехрой Хасановной. Она была воспитателем, как Вера Степановна, и так же, как Вера Степановна, преподавала историю. Только Гульчехра Хасановна была молодая, тонкая и очень красивая. Особенно красивыми у неё были волосы, чёрные-пречёрные. Глаза тоже были чёрные и немного раскосые, брови, как нарисованные, – дугой, кожа смуглая, а на щеках румянец.

«Ну и учительница, – подумал Севка, – прямо Шамаханская царица».

– Ребята, – сказала Гульчехра Хасановна, – пожалуйста, познакомьтесь, – это Сева Клюев. Он приехал из Ленинграда вместе с археологами и будет учиться у нас всю последнюю четверть. Думаю, что за два месяца вы успеете не только познакомиться, но и крепко подружиться.

Ребята принялись разглядывать Севку, а он никого не стал разглядывать – ему было как-то неуютно. Только одну девчонку, всю в завитках, он успел заметить, и то, наверное, потому, что она его не разглядывала, а нарочно смотрела в сторону и что-то шептала своему соседу.

«Задавала», – подумал про неё Севка.

Посадили его рядом с другой девчонкой – белобрысой и толстощёкой. У Севки у самого светлые волосы, а у этой – даже ресницы были соломенного цвета.



– Как тебя зовут? – спросил её Севка.

Девчонка ответила не сразу:

– Тоня, а можно Соня.

Севка опешил: «Тоня или Соня? Что она, имени своего не знает или ненормальная какая-нибудь?» – но переспросить не успел: Гульчехра Хасановна начала урок.

Стоило ехать за тридевять земель, чтобы всё было так же, как в Ленинграде. На уроках учителя объясняли, а потом спрашивали; иногда сначала спрашивали, а потом объясняли; ребята шушукались и схлопатывали замечания; на переменах все носились, а дежурные убирали класс. Севку никто ни о чём не расспрашивал. Его соседка всё время молчала и сидела, уставившись в одну точку. На последнем уроке ему стало совсем скучно. Он вынул из портфеля веблей-скотт – единственное оружие, которое он взял с собой, и стал думать, что из таких пистолетов стреляли в Средней Азии во время Гражданской войны.

– А ну-ка покажи! – Девчонка с двумя именами взяла пистолет прямо у него из рук, как будто он был её собственный.

– Интересно, очень, очень даже интересно, – зашептала она, обращаясь неизвестно к кому. – Очень, очень интересно.

Она шептала так громко, что Ариф Арифович оторвался от карты.

– Шарипова.

Никакого ответа.

– Шарипова, я к тебе обращаюсь!

Соня-Тоня прикрыла пистолет книгой и нехотя выползла из-за стола.

– Чем ты занята?

– Ничем.

– А всё-таки?

Никакого ответа.

– А всё-таки?!

– Воспоминаниями.

Вот так словечко загнула! Хорошо ещё, про пистолет ничего не сказала. Обидно было бы, если б географ его отнял, да и замечание в первый день получить не хотелось. Успеется.

Соня-Тоня, не дожидаясь разрешения, сползла на место и села, подперев кулаками свои толстые щёки.

Ариф Арифович вздохнул и стал водить указкой по карте.

Наконец уроки кончились. Севка пошёл домой. Свернув с площади, он увидел кудрявую девчонку и того мальчишку, что сидел рядом с ней. Они шли по самой середине улицы, а между ними шла настоящая немецкая овчарка с чёрной холкой и низко опущенным хвостом. Севка пошёл за ними и всё смотрел на овчарку. А потом разозлился и стал их обгонять.

– Клюев!

Севка остановился. Невысокий тонкий мальчик с чёлкой до самых глаз протянул ему руку:

– Познакомимся? Карим Юлдашев.

Сева пожал Кариму руку.

– Меня зовут Катя.

Сева пожал руку Кате и повернулся к собаке.

– Карлсон, – сказала собака и протянула Севе лапу.

Положим, «Карлсон» сказал за неё Карим, но лапу собака подала сама.



– Умная, – с уважением сказал Сева.

– Умнее многих, хотя и не жила в больших городах, – сказала Катька и тряхнула кудряшками.

– Очень хорошо, что ты будешь учиться в нашем классе, – сказал Карим, – у нас никогда не было ребят из Ленинграда. Я живу в кишлаке, в горах, только учусь здесь. А Катя приехала из Белоруссии. Её отец подполковник, комендант пограничного участка. А мой – чабан. И дед у меня чабан. Расскажи про Ленинград. Я читал, в Эрмитаже пятнадцать тысяч картин. Ты их все видел?

Севка, конечно, много раз был в Эрмитаже, но картины почему-то не очень запомнил. Его больше интересовало оружие в Рыцарском зале, ещё египетская мумия, которой три тысячи лет.

«Надо дать телеграмму маме, пусть вышлет книжки про Эрмитаж, а то неудобно», – подумал Севка, а вслух сказал:

– Я вам каждый день буду что-нибудь рассказывать, пока домой идём, раз нам всё равно по пути.

– Я живу в новом доме, – сказала Катя, – а ты живёшь у Садуллы. Твой Садулла – самый отвратительный человек на свете. Я его терпеть не могу.

Севка видел своего хозяина: высокий тощий старик с белой бородой, всё время улыбался и кланялся. Он совсем не казался злым. Севка вопросительно взглянул на Карима.

– Катя много выдумывает, – сказал Карим. – Так говорит и Дмитрий Фёдорович. Но сейчас она права. Садулла очень плохой человек. Он мучил Карлсона. А раз он мог мучить собаку…

– Раз он мог мучить беззащитного маленького щенка, значит, он может мучить кого угодно, – закончила Катька.

Прежде чем Севка дошёл до дома, он узнал историю знакомства Кати, Карима и Карлсона. Ещё он узнал, за что они все трое не любят Садуллу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3