Оливер Сакс.

Остров дальтоников



скачать книгу бесплатно

Я был потрясен до глубины души – за короткое время я узнал не об одном, а о целых двух островах, населенных ахроматопами. Мне, естественно, захотелось узнать больше. Оказалось, что Кнут Нордбю был по специальности психолог и психофизик, исследователь зрения из университета Осло. В силу своего заболевания он был специалистом и по цветовой слепоте. Уникальное и очень важное сочетание личного и научного знания. В короткой автобиографии Нордбю, включенной в «Ночное зрение», я уловил теплоту и открытость и, набравшись смелости, написал ему в Норвегию. «Мне очень хочется познакомиться с Вами, – написал я, – и, кроме того, мне хотелось бы посетить остров Фур и, в идеале, сделать это вместе с вами».

Подчинившись какому-то непонятному импульсу, я отправил такое письмо совершенно незнакомому человеку, но, к своему удивлению и радости, буквально через несколько дней пришел ответ из Норвегии. «Я с радостью присоединюсь к Вам на пару дней в такой поездке», – написал Нордбю, но добавил, что, поскольку последние исследования среди населения острова проводились в сороковые и пятидесятые годы, он хочет иметь о нем более свежую информацию. Через месяц я получил от Нордбю еще одно письмо:

«Я только что беседовал с одним известным датским специалистом по ахроматопсии, и он сказал, что на Фуре не осталось ни одного человека, страдающего ахроматопсией. Все люди, описанные в книге, либо умерли, либо покинули остров. Очень жаль, что мне пришлось разочаровать Вас, так как мне и самому хотелось отправиться с Вами на Фур, чтобы познакомиться с оставшимися там ахроматопами».


Несмотря на сильное разочарование, я все же не оставил мысль о путешествии. Я надеялся найти там какие-нибудь странные остатки, обнаружить духов, сохранившихся на Фуре от живших там прежде ахроматопов, странно окрашенные дома, черно-белую растительность, рисунки, документы и воспоминания тех, кто некогда жил на острове с людьми, пораженными цветовой слепотой. Однако оставался Пингелап; меня уверили, что там живет еще множество таких людей. Я снова написал Кнуту и спросил, не согласится ли он вместе со мной отправиться за десять тысяч миль в своеобразное научное путешествие на Пингелап, и Кнут согласился, сообщив, что в августе у него будет для этого пара-тройка свободных недель.

Страдающие цветовой слепотой люди жили на Фуре и Пингелапе в течение столетия или больше, и, несмотря на то что и там, и там проводились обширные генетические исследования, никто не занимался гуманистическим (по примеру Герберта Уэллса) изучением вопроса о том, каково это – быть ахроматопом в ахроматопическом окружении, то есть не только самому быть абсолютно невосприимчивым к цвету, но и иметь таких же родителей, бабушек, дедушек и учителей; иными словами, проживать в культуре, в которой отсутствует само понятие о цвете, но вместо этого развиваются другие формы восприятия, компенсирующие данный недостаток. Мною овладели поистине фантастические видения – я предвкушал встречу с ахроматической культурой, отличающейся особыми вкусами, искусством, способами приготовления пищи и одеждой, культурой, где ощущения и воображение принимают формы, совершенно отличные от наших, где никто не употребляет слово или понятие «цвет», где они просто-напросто лишены всякого смысла, где не пользуются наименованиями цветов и не прибегают к цветовым метафорам, но где в языке существуют понятия для определения тончайших оттенков и тональностей текстуры того, что мы воспринимаем как безликую «серость».

Я с большим воодушевлением принялся готовиться к поездке на Пингелап.

Первым делом я позвонил своему старому другу Эрику Корну – писателю, зоологу и торговцу антикварными книгами – и спросил, известно ли ему что-нибудь о Пингелапе и Каролинских островах. Через пару недель я получил бандероль с небольшой, переплетенной в кожу книгой, озаглавленной: A Residence of Eleven Years in New Holland and the Caroline Islands, being the Adventures of James F. O’Connell. Книга, опубликованная в Бостоне в 1836 году, была сильно потрепанной (я надеялся, что она тоже побывала в Южных морях). Во время своего путешествия из Маккуоритауна (Тасмания) О’Коннелл посетил множество мелких островов в Тихом океане, но в конце концов его корабль «Джон Буль» потерпел крушение у одного из Каролинских островов, у архипелага, который он называет Бонаби. Описания тамошней жизни, сделанные О’Коннеллом, привели меня в восторг – нам предстояло посетить самые отдаленные и наименее исследованные острова в мире, острова, которые, вероятно, мало изменились со времен О’Коннелла.

Я спросил моего друга и коллегу Роберта Вассермана, не согласится ли и он присоединиться к экспедиции. Боб – офтальмолог и в своей практике часто сталкивается с людьми, страдающими частичной цветовой слепотой. Так же как и я, он никогда не видел больных, пораженных тотальной врожденной цветовой слепотой, но нам довелось вместе работать с пациентами, страдавшими расстройствами зрения, включая художника с приобретенной ахроматопсией, мистера И. В шестидесятые годы мы, молодые в то время врачи, вместе обучались неврологии, и я помню, как он рассказывал мне о своем четырехлетнем сыне Эрике. Однажды они ехали на машине по штату Мэн, и мальчик вдруг воскликнул: «Папа, посмотри, какая красивая оранжевая трава!» Боб возразил, что трава не оранжевая, оранжевые – апельсины, и Эрик в ответ радостно закричал, что трава такая же оранжевая, как и апельсины. В тот момент Боб понял, что его сын, вероятно, страдает нарушением цветового зрения. Позже Эрик, которому тогда было шесть лет, нарисовал картину «Грохот серых камней». Для изображения камней мальчик пользовался розовой краской.

Боб, как я и ожидал, был очарован перспективой знакомства с Кнутом и путешествия на остров Пингелап. Боб – увлеченный любитель виндсерфинга и хождения под парусом; у него страсть к океанам и островам, он знаток устройства тихоокеанских аутригеров и малайских проа. Он как ребенок радовался своему скорому личному знакомству с этими лодками и возможности поплавать на них. Вместе с Кнутом мы составили бы превосходную команду для экспедиции – неврологической, научной и романтической – на Каролинский архипелаг и остров дальтоников.


Мы встретились на Гавайях. Боб чувствовал себя как дома в своих пурпурных шортах и яркой гавайской рубашке. Кнут, напротив, ощущал себя не вполне комфортно из-за яркого солнца Вайкики. Поверх обычных очков он надел еще две пары солнцезащитных устройств: пару пристегивающихся поляризованных стекол и охватывающий голову козырек из темного стекла – такое «забрало» обычно носят страдающие катарактой больные. Но даже несмотря на это, Кнут постоянно щурился, и под темными стеклами можно было заметить, что его глаза все время совершают судорожные движения, именуемые «нистагм». Кнут испытал большое облегчение, когда мы зашли в уютное (и, на мой взгляд, слишком тускло освещенное) кафе в одной из боковых улочек, где Кнут наконец смог снять солнцезащитные приспособления, перестав щуриться и часто моргать. В кафе было так темно, что я не сразу адаптировался к скудному освещению и даже опрокинул стул, но Кнут, который уже приспособился к темноте благодаря двойным темным очкам и обладанию хорошим ночным зрением, уверенно повел нас к свободному столику.

В сетчатке глаз Кнута, так же как и у других людей, страдающих ахроматопсией, отсутствуют колбочки (либо они не функционируют). Колбочки – это клетки, которые у здоровых людей заполняют центральную ямку – углубление, находящееся в центральной части сетчатки. Этот участок специализируется на восприятии мелких деталей изображения и его цвета. Кнут, однако, вынужден полагаться на действие палочек, которые, как и у всех остальных людей, рассеяны по периферическим участкам сетчатой оболочки. Несмотря на то, что эти светочувствительные клетки не способны различать цвета, они в большей степени восприимчивы к интенсивности светового излучения. Мы все пользуемся палочками в условиях скудного освещения или в условиях скотопического зрения (например, когда идем по ночной дороге). Способность Кнута видеть обеспечивается одними только палочками. Правда, в отсутствие колбочек, палочки быстро истощаются на ярком свету и становятся совершенно бесполезными. Дневной свет в буквальном смысле слова ослепляет Кнута – он теряет способность видеть, поле зрения суживается практически до полного исчезновения, если не прикрывать глаза от яркого света.

При отсутствии центральной ямки, заполненной колбочками, зрение Кнута составляет приблизительно одну десятую от нормы. Когда принесли меню, Кнуту, для того чтобы его прочитать, потребовалось четырехкратное увеличительное стекло, а для ознакомления со «специальным предложением», написанным мелом на доске, Кнуту пришлось воспользоваться чем-то вроде миниатюрного телескопа с восьмикратным увеличением. Без этих приспособлений Кнут не способен читать мелкий или отдаленный текст. Кнут всегда носит с собой увеличительное стекло и монокуляр: так же как солнцезащитные очки и козырек, они помогают ему нормально видеть. Без центральной ямки Кнут не может целенаправленно фиксировать взгляд на каком-либо предмете – отсюда эти судорожные движения глаз, нистагм.

Кнут вынужден защищать свои зрительные палочки от перегрузки и в то же время, когда ему надо рассмотреть что-то в деталях, прибегает к увеличительным стеклам или рассматривает предмет, близко склоняясь к нему. Вероятно, Кнут – осознанно или подсознательно – выработал множество других способов видения мира и извлекает информацию о нем на основе визуальных признаков, отличных от цвета. Нам с самого начала стало ясно, что, в отличие от нас, он обостренно воспринимает форму и текстуру предметов, их движение и глубину пространства.

Кнут – точно так же, как мы, – видит всю красоту окружающего мира. Он, например, пришел в восторг от вида живописного рынка на одной из улиц Гонолулу. Его восхищают пальмы и другая буйная тропическая растительность, причудливые формы облаков. Кнут – большой ценитель человеческой красоты. (Он рассказал, что оставил в Норвегии красавицу жену, тоже психолога; однако только после свадьбы, когда один из друзей в шутку заметил, что Кнут неравнодушен к рыжим, он понял, что у жены великолепная копна рыжих волос.)

Кнут увлекается черно-белой фотографией. Стараясь объяснить свое восприятие, он сказал, что его зрение напоминает ортохроматическое фотографическое изображение, хотя и отличается большим богатством в различении оттенков серого цвета. «Вы называете эти оттенки серыми, хотя это слово имеет для меня не больше смысла, чем слова «синий» или «красный», – сказал он нам, добавив: – Я не ощущаю мир «бесцветным» и не чувствую его неполным». Кнут, никогда не ощущавший цвета, ни в малейшей степени не испытывает в нем недостатка. К своему зрению он относится абсолютно позитивно и воспринимает все богатство, красоту и осмысленность мира, пользуясь тем, что у него есть5.

Мы вернулись в отель, чтобы отдохнуть перед завтрашним перелетом, когда начало быстро темнеть. Взошла почти полная луна и, казалось, повисла в небе, словно запутавшись в ветвях пальм. Кнут стоял под деревом и внимательно разглядывал луну в монокуляр, видя на ней моря и кратеры. Затем он опустил монокуляр и начал рассматривать звезды.

– Я вижу тысячи звезд! – воскликнул он. – Вижу целую Галактику!

– Это невозможно! – решительно заявил Боб. – Звезды видны под очень маленьким углом, а у вас слишком низкая острота зрения.

Кнут ответил тем, что начал показывать и называть созвездия, часть которых имела несколько иную конфигурацию, чем на его родном норвежском небе. Сам Кнут объяснял возможность видеть звезды нистагмом, так как эти движения глаз «размазывали» изображение предметов, делая их больше. Возможно, конечно, что причина была иная. Кнут согласился, что трудно объяснить этот феномен, но факт оставался фактом – он прекрасно видел даже мелкие звезды.

– Оказывается, и в нистагме есть что-то хорошее, да? – пошутил Боб6.


На рассвете мы вернулись в аэропорт и поднялись на борт «Айленд-Хоппера», чтобы совершить длительный перелет к тихоокеанским островам. Самолеты этой компании совершают такие рейсы дважды в неделю. Боб, сильно страдавший от разницы во времени, забился на свое место и тотчас уснул. Кнут, уже надевший свою солнцезащитную амуницию, раскрыл нашу «библию» – «Путеводитель по Микронезии» – книгу с блестящим описанием ожидавших нас островов. Делать мне было нечего, и я решил вести дневник полета.

«Прошел час с четвертью, как мы летим над бескрайним простором Тихого океана на высоте около десяти тысяч метров. Не видно ни кораблей, ни самолетов, ни суши, ни границ. Не видно ничего, кроме безграничной синевы неба и океана, эта синева сливается, стирая грань между небом и водой, образуя исполинскую синюю чашу. Эта безликая и безоблачная бездна навевает покой и благоговение, но, подобно сенсорной депривации, вызывает и страх. Бесконечность пугает. Кант называл это «ужасающим совершенством».

Пролетев почти тысячу миль, мы наконец увидели землю – на горизонте показался крошечный изящный атолл. Острова Джонстон! Когда я видел эту точку на карте, я думал: «Какое идиллическое место, заброшенное за тысячи миль от цивилизации!» Когда самолет начал снижаться, я понял, что место это никак нельзя было назвать изысканным: гигантская взлетно-посадочная полоса рассекала остров надвое; по обе стороны от нее стояли коробки складских зданий, дымили трубы, высились какие-то башни без окон. Все это было окутано какой-то оранжево-красной дымкой… Идиллический рай был куда больше похож на ад.

Посадка оказалась жесткой. Сначала раздался громкий скрежещущий звук, затем визг резины, а потом самолет развернуло боком на полосе. Когда машина застыла на месте, пилот объяснил, что при посадке заклинило тормоза и с колес сорвало резину. Теперь придется ждать, пока не сменят колеса. Слегка встревоженные посадкой и уставшие от долгого однообразия полета, мы обрадовались возможности выйти из самолета и немного размяться. К самолету подкатили трап, на котором было написано: «Добро пожаловать на Джонстон!» По трапу спустились двое пассажиров, но когда мы приблизились к выходу, нам сказали, что атолл является запретной зоной и штатским запрещено на нем высаживаться. Расстроенный, я вернулся на свое место и на время одолжил у Кнута «Путеводитель по Микронезии», чтобы почитать об атолле.

Назван он был, как я узнал из книги, неким Джонстоном, капитаном английского военного судна «Корнуоллис», высадившимся здесь в 1807 году. Джонстон стал первым человеком, ступившим на этот крошечный заброшенный островок. Наверное, о нем просто никто не знал раньше, а возможно, его и посещали, но никто там не поселился.

Остров Джонстон считался весьма ценной территорией из-за богатых запасов гуано, и в 1856 году свои претензии на него заявили Соединенные Штаты и королевство Гавайи. На атолле останавливаются стаи мигрирующих птиц. Их численность временами достигала нескольких сотен тысяч. В 1926 году остров был объявлен заповедником федерального значения. После Второй мировой войны здесь была построена военно-воздушная база США, и «с тех пор, – прочел я, – американские военные превратили этот некогда идиллический атолл в самое отравленное место в Тихом океане». В пятидесятые и шестидесятые годы атолл использовали как полигон для ядерных испытаний, и полигон, хотя он и был законсервирован, до сих пор остается на месте. В одном конце атолла сохраняется повышенная радиоактивность. Одно время здесь хотели устроить полигон для испытаний биологического оружия, но военные вовремя сообразили, что мигрирующие птицы могут разнести смертельные инфекции по всему миру. В 1971 году атолл Джонстон стал местом хранения тысяч тонн иприта и нервно-паралитических газов. Их периодически сжигают, и при этом выделяются диоксин и фуран (может быть, это и была причина дымки, которую я видел с самолета). Люди, живущие и работающие на острове, обязаны все время носить с собой противогаз. Читая все это в невероятной духоте самолета – вентиляцию отключили, как только мы приземлились, – я чувствовал першение в горле и тяжесть в груди, опасаясь, что это следствие вдыхания отравленного воздуха. Теперь надпись на трапе «Добро пожаловать на Джонстон» казалась мне мрачной издевкой. Следовало бы добавить к приветствию изображение черепа со скрещенными костями! Мне казалось, что члены экипажа испытывают те же чувства и ждут не дождутся момента, когда можно будет лететь дальше.

Однако команда ремонтников продолжала без видимого успеха возиться с поврежденными колесами. Люди были одеты в алюминированные серебристые комбинезоны, вероятно, предохранявшие кожу от контакта с токсическими веществами. На Гавайях мы слышали, что к Джонстону приближается ураган. Это не имело бы никакого значения, если бы мы укладывались в расписание, но теперь была опасность, что из-за задержки ураган застигнет нас на Джонстоне и устроит фейерверк мщения, подняв в воздух ядовитые отходы и радиоактивную пыль. До конца недели – согласно расписанию – ни один рейс не приземлится на Джонстоне. Сидя в самолете, мы узнали, что в декабре один рейс был задержан точно так же, как наш, и пассажирам пришлось встречать на ядовитом атолле Рождество!

Ремонтная бригада работала уже два часа, но ничего не смогла поделать с поврежденными шинами. Наконец, бросив на небо несколько тревожных взглядов, пилот решил взлететь с оставшимися невредимыми колесами. При разбеге самолет трясло и швыряло из стороны в сторону. Плоскости болтались в воздухе, словно крылья гигантского пернатого, пытающегося взлететь, и в самом конце взлетно-посадочной полосы пилоту это удалось. Мы взмыли к сияющим эмпиреям, покинув отравленный атолл.


До следующей посадки нам предстояло пролететь еще полторы тысячи миль до атолла Маджуро, расположенного в архипелаге Маршалловых островов. Полет казался нескончаемым. Мы потеряли всякое представление о времени и пространстве, периодически погружаясь в тяжкое забытье. Вдруг меня разбудил неожиданный провал в воздушную яму; потом я снова задремал, и мы продолжали лететь и лететь до тех пор, пока я не очнулся от давления в ушах. Посмотрев в иллюминатор, я увидел, что мы снижаемся в направлении атолла Маджуро, возвышавшегося на какие-то десять футов над волнами океана. Лагуну окружали десятки мелких островков. Некоторые выглядели пустынными и гостеприимными. Их берега были обрамлены полосой кокосовых пальм – классический вид тропического атолла из туристического путеводителя. Аэропорт находился на одном из таких островков.

Зная, что у нашего самолета повреждены два колеса, мы ожидали посадки с некоторой опаской. Она и в самом деле оказалась жесткой – нас основательно закружило на полосе, и было решено остаться на Маджуро для полноценного ремонта. Ремонт мог занять два часа. После долгого заточения в самолете (мы пролетели не меньше трех тысяч миль от Гавайев) нас буквально вынесло на летное поле.

Кнут, Боб и я первым делом зашли в лавку аэропорта – там продавали сувенирные бусы и половички, сделанные из нанизанных крошечных раковин. Кроме того, в магазинчике я, к полному моему восторгу, обнаружил почтовую открытку с портретом Дарвина7.

Пока Боб обследовал пляж, мы с Кнутом прошли в конец взлетно-посадочной полосы и через низкую ограду принялись осматривать лагуну. Море здесь было голубым с бирюзовым оттенком, за рифом – лазурным, а дальше цвет становился темнее, почти достигая цвета индиго на расстоянии нескольких сотен ярдов от атолла. Не подумав, я стал выражать свой восторг бесконечными оттенками синего цвета, но потом опомнился и смущенно умолк. Однако Кнут, хотя и не способен воспринимать цвета, является весьма эрудированным человеком в этом вопросе. Его всегда интриговало обилие слов, которыми люди обозначают оттенки разных цветов. На этот раз он заинтересовался словом «лазурный». («Лазурный – это небесно-голубой?») Кнуту было интересно, является ли для меня цвет индиго отдельным спектральным цветом – седьмым – ни синим, ни фиолетовым, а промежуточным. «Многие, – добавил он, – не считают индиго отдельным цветом, но зато отличают голубой от синего». Не зная ничего о цвете по собственному опыту, Кнут тем не менее накопил гигантский «мысленный» каталог, целый архив научных сведений о цвете мира. Кнут нашел оттенок рифа весьма необычным. «Он отсвечивает металлическим блеском, – сказал Кнут, – очень ярким, как свечение вольфрамовой нити лампы накаливания». Говоря это, Кнут показал мне дюжину крабов, которые бросились при нашем появлении в разные стороны с такой быстротой, что я едва смог их разглядеть. Кнут, как и я, считал, что его обостренная способность к восприятию движений была своеобразной компенсацией отсутствия цветового зрения.

Потом я некоторое время побродил с Бобом по пляжу с его мелким белым песком и кокосовыми пальмами. Там и сям росли хлебные деревья, виднелись клочки травянистого растения зойсии. Рос здесь и какой-то неизвестный мне суккулент. В прибрежной воде плавали куски дерева вместе с картонными и пластиковыми коробками – отбросами жизни города Делап-Улига-Даррит (Маджуро) – столицы Маршалловых островов, где в жутких трущобах ютятся двадцать тысяч человек. Даже здесь, в шести милях от города, вода была мутной, кораллы тусклыми, и виднелось огромное количество морских огурцов – животных, питающихся городскими отходами. В отсутствие тени жара была просто невыносимой, и мы решили, что подальше от берега вода, возможно, будет чище. Мы разделись и осторожно пошли по острым кораллам до места, достаточно глубокого, чтобы плыть. Вода была теплой как парное молоко, и постепенно из наших мышц стала уходить скованность, накопившаяся за время полета. Но нам не суждено было долго наслаждаться плаванием, которое доставляет истинное удовольствие в тропических лагунах. Со стороны самолета раздался крик: «Мы скоро взлетаем, поторопитесь!» Нам пришлось в темпе выбираться из воды и натягивать одежду на мокрые тела. Добежав до самолета, мы увидели, что механики заменили лишь одно колесо. Второе было так сильно погнуто, что его было трудно снять, и механики продолжили работу. Зря мы бежали. Нам пришлось просидеть в стоявшем на летном поле самолете еще битый час. Все было напрасно, второе колесо не поддалось усилиям механиков, и мы снова взлетели, трясясь как на ухабах. Лететь на этот раз было недалеко – в Кваджалейн.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное