Сьюзен Ховач.

Наследство Пенмаров



скачать книгу бесплатно

Susan Howatch

PENMARRIC

Copyright © Susan Howatch, 1971

All rights reserved

This edition is published by arrangement with Aitken Alexander

Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC.


© Ю. Толкачева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джозефу



I
Марк
1890
Честь и бесчестье

Он был молодым человеком двадцати лет, который вечно находился в изнурительных текущих поездках, казавшихся вдвое продолжительней, чем они были… Работал он до глубокой ночи. Окружающие приписывали эту его нескончаемую активность боязни слишком растолстеть.

Дорис Мэри Стентон.
Английское общество в раннем Средневековье


Среднего роста, крепко сбитый, склонный к тучности, он будто источал силу. По натуре своей человек действия, он никогда не тратил время попусту. Его неуемная энергия, быть может, самая яркая его черта… У него был вкус к литературе, обличавший в нем человека прекрасно образованного, он любил общество остроумных и ученых людей.

А. Л. Пул.
Оксфордская история Англии:
От «Книги Судного дня» Вильгельма Завоевателя до Великой хартии вольностей


Несмотря на уязвимость личной этики, он пользовался любовью и уважением.

Британская энциклопедия. Генрих II

Глава 1

Матильда была неуживчива и вздорна… высокомерна и эгоистична, не желала обуздывать свой вспыльчивый нрав, доставшийся ей от предков.

Кристофер Брук.
Саксонские и нормандские короли


Трон Матильды был узурпирован ее кузеном Стефеном Блуазским. Насколько помнил Генрих, ее сын, гражданская война между приверженцами враждующих сторон бушевала без передышки.

У. Л. Уоррен.
Иоанн Безземельный

1

Мне было десять лет, когда я впервые увидел свое Наследство, и двадцать, когда я впервые увидел Джанну Рослин, но моя реакция в обоих случаях была одинакова.

Я равно нуждался в них.

Я хотел получить Наследство, потому что готический стиль этого архитектурного кошмара поразил мое детское воображение, потому что борьба моей матери за то, чтобы сохранить поместье за мной, была, на мой детский взгляд, не жалкой, не унизительной, но пронизанной благородством и мужеством, потому что в праве на него мне было отказано, а ребенку ничего так сильно не хочется, как того, что невозможно получить. А Джанну Рослин я хотел, потому что мне было двадцать лет и я грезил женщинами, особенно красивыми женщинами, и более всего теми, которые были красивы, хотя не принадлежали к сословию, в котором я был рожден.

Мы встретились случайно. Вообще-то, мне нечего было делать во дворе зилланской церкви в два часа пополудни в тот жаркий июльский день 1890 года. Мне, собственно, нечего было делать даже в самом Зиллане. Я не был знаком с этой частью Корнуолла, потому что я родился и вырос близ реки Хилфорд, а мягкий климат южного Корнуолла с его деревьями, реками и убегающими вдаль холмами не имеет ничего общего с бесплодным северным побережьем, его обдуваемыми ветром пустошами, отвесными скалами и предательским прибоем.

Зиллан был изобиловавшим пустошами районом в северной части графства.

Я гулял там в тот день после ссоры с отцом в его временном пристанище в близлежащем районе, и поскольку был сильно расстроен в тот момент, то не обращал внимания на окрестности, пока не оказалось, что я иду деревенской улицей по направлению к церкви. Зиллан был привлекательнее, чем те скопления простеньких домишек, которые в северном Корнуолле обыкновенно именуются деревнями. Сады перед домами, сложенными из серого камня, были полны цветов, паб под названием «Удача рудокопа» недавно выкрашен, и даже местная бездомная собака хорошо откормлена. По всей видимости, бедность, которая сопровождала продолжающийся спад в оловодобывающей промышленности, пока еще не добралась до этого уголка графства. Задержавшись взглядом на столбах дыма, вырывающегося из нескольких шахт, видневшихся на горизонте, я прошел через боковую калитку на церковный двор и бесцельно побрел в тени нормандской башни к дверям церкви.

На паперти я замешкался, не зная, что делать дальше. Я старался не думать о недавней ссоре с отцом, о бесконечных стычках с матерью, о Наследстве, которое хотел получить так давно и так сильно. Я смутно понимал, что никогда в жизни не был столь одинок, но все же был слишком потерян и слишком запутался, чтобы полностью осознать, насколько несчастлив. Я просто замер на паперти зилланской церкви, словно обретя спасение от какой-то давящей, преследующей меня силы, и, пока я так стоял, ветерок бежал по пустоши, а с безоблачного летнего неба на нее светило полуденное солнце. На церковном дворе было очень тихо. Самый пейзаж, казалось, застыл в таинственном предвкушении; недвижный, завороженный этой атмосферой ожидания, я посмотрел через проем калитки в конец деревенской улицы и увидел одинокую фигуру женщины, которая медленно приближалась ко мне, пересекая пустошь.

2

Она была в черном и несла букет алых роз.

Я все смотрел на нее, стоя в тени на паперти, а где-то высоко над моей головой на церковной башне часы начали отбивать время.

Она миновала первый дом на краю деревни, и движения ее были столь плавны и легки, что, казалось, она бесшумно скользит по узкой улице. Она не смотрела по сторонам. Ветерок с пустоши взметнул на миг вуаль с ее шляпки, и она подняла руку в черной перчатке, чтобы ее поправить.

Она приблизилась к калитке ограды. Цветы оказались всего-навсего дикими розами, такими же, что росли у стен по соседству, но именно эта их простота делала оранжерейные лондонские розы тривиальными и нарочитыми. Женщина прошла через церковный двор к паперти, и я уже готов был выступить из тени на свет, когда она меня заметила.

Должно быть, она удивилась, увидев незнакомца в этой глухой деревне, затерянной среди пустошей, но даже тени этого удивления не отразилось у нее на лице. Она продолжала свой путь так, словно меня и не существовало, и я понял, что она хочет пройти по тропинке мимо паперти на другую сторону церковного двора.

Я непроизвольно пошевелился. На мне не было шляпы, но рука моя потянулась к голове прежде, чем я вспомнил об этом.

– Добрый день, – сказал я.

Она соизволила взглянуть на меня. Глаза за вуалью были голубые, широко расставленные, обрамленные темными ресницами. Секундой позже она чуть склонила голову в ответ на мое приветствие и прошла мимо, не промолвив ни слова.

Я смотрел ей вслед. Затем тоже прошел через двор и оглядел могилы за церковью. Она была там. Алые розы лежали на свежем могильном камне, а она недвижно стояла возле, склонив голову и сложив руки. Меня она не видела.

Я решил присесть на ограду и осмотреть архитектуру дома напротив, который, как я предположил, был домом приходского священника. Некоторое время я его изучал. А когда пришел к выводу, что дом был чрезвычайно непримечательным зданием, то услышал, как звякнул засов калитки в ограде, и увидел, что женщина пошла по улице обратно. Дойдя до конца деревни, она опять свернула на тропинку, бегущую через пустошь, и я провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

Стоило ей уйти, как я решился; я уже был не столь удручен, чтобы не знать, что делать дальше. Вскоре я уже спешил к дому своего отца, чтобы просить разрешения подольше остаться у него в этой части Корнуолла, и, по пути через пустошь в Морву, не мог думать ни о чем, кроме алых роз, пылающих на мирном деревенском кладбище, и о черной вуали, развевающейся на ветру.

3

Мне думается, хоть и не хочется в этом признаваться, что до того момента самой важной женщиной в моей жизни была мать. Это может показаться вполне очевидным, поскольку считается, что матери должны занимать особое место в сердцах сыновей, но моя мать не была похожа на других матерей, и мои чувства к ней были до такой степени искажены неприязнью и обидами, что наши с ней отношения вряд ли могли считаться типичными.

– Первое, что ты должен усвоить, – сказала мне мать, когда я десятилетним ребенком после шести лет разлуки возобновил с ней отношения, – это то, что восстановление Справедливости в отношении нашего Наследства я считаю делом Чести.

Как я выяснил впоследствии, моя мать всегда говорила о справедливости и чести так, словно слова эти писались с большой буквы.

– Видишь ли, – пояснила она, – Пенмаррик должен был быть моим.

Мы сидели в большой унылой гостиной в лондонском доме. Я был маленьким мальчиком в жестком черном костюме с еще более жестким воротником, а она – очень красивой дамой в фиолетовом шелковом платье с черными кружевами и уродливой ниткой жемчуга.

– Все поместье и весь капитал Пенмаров были бы моими, если бы мой отец, как большинство мужчин, не имел врожденного предубеждения против женщин. По-своему он меня даже любил, но мой брат Артур был для него светом в окошке. Для него не имело значения, что Артур беспомощен, глуп и безответственен, в то время как я образованна, умна и предана каждому кирпичику Пенмаррика и каждой пяди земли, окружавшей его. Для моего отца Артур был мальчиком, сыном и наследником, я же – лишь дочерью, ненамного лучше какого-нибудь овоща, и меня надо было как можно поскорее и повыгоднее отдать замуж… Даже после того, как Артур утонул во время катания на лодке, отношение ко мне отца не поколебалось. Некоторое время я все-таки надеялась, что он сменит свои взгляды и поймет, что я заслуживаю всего, что он мог даровать мне, но тут как раз… – Она сделала паузу. Рот ее плотно сжался, а черные глаза стали холоднее, чем море в разгар зимы. – В тот момент, – сказала мать, – появился Жиль.

«Ни при каких обстоятельствах не упоминай имя Жиля Пенмара в присутствии своей матери», – умолял меня ее двоюродный брат и преданный раб Роберт Йорк, когда я впервые увидел его в тот же самый день, но чуть раньше. Моя мать велела ему встретить меня на станции и проводить до дома. По дороге он излил на меня такое количество предупреждений и взволнованных наставлений, что я, перепуганный до смерти, чуть не сбежал. Но он, конечно, не хотел меня пугать; он просто старался сделать мою встречу с матерью как можно менее болезненной. Роберт был маленьким, мягким, добрым человеком, который напоминал мне кокер-спаниеля моего отца. Дом на Парк-Лейн, где жила моя мать, принадлежал ему; она настолько подавила кузена силой своей личности, настолько заворожила характером, столь не похожим на его собственный, что он предоставлял ей все, что она хотела, исполнял все, чего бы она ни пожелала, и не получал взамен ничего, кроме не допускающей возражений любви.

– Милый Роберт, – говорила мне мать позже, – женился бы на мне, если бы я была свободна, но, к счастью, брачные узы с твоим отцом уберегли его от такой ошибки. Право, мужчины порой могут быть чрезвычайно глупы! Даже мой отец, который был исключительно умен, в отношении Жиля повел себя как законченный дурак…

«Не говори со своей матерью о Жиле, – умолял меня Роберт Йорк, пока мы ехали в экипаже со станции. – Мод очень чувствительна к тому, что касается Жиля Пенмара».

– …Конечно, его настоящее имя вовсе не Жиль Пенмар, – говорила моя мать. Я вижу ее, как сейчас: она разливает чай из серебряного чайника, поблескивая кольцами на пальцах, а от прямой линии ее спины, от посадки головы и от наклона локтя так и веет высокомерием. – Его звали Жиль Бейкер. Мы были Бейкерами до тех пор, пока мой дед не выиграл Пенмаррик в кости у принца-регента и не сменил имя в соответствии с изменившимися обстоятельствами. Жиль – его дальний родственник, авантюрист, разумеется. Все Пенмары были авантюристами и искателями денег. Мой отец, к примеру, увеличил семейный капитал более чем вдвое, когда в молодости служил в Индии… Поэтому нет ничего удивительного в том, что Жиль, бедный родственник, положил глаз на семейные деньги. Смерть моего брата Артура стала для него золотым шансом. Он приехал в Пенмаррик, втерся в доверие к моему больному отцу, сменил имя на Пенмар… Он даже был со мной в хороших отношениях – о, он умел очаровывать! Ясно, что все преуспевающие авантюристы таковы, а Жиль из их числа. С помощью обмана, мошенничества и дурного влияния он повел дела так, что когда отец умер…

«Все фамильное поместье досталось Жилю, – шептал мне возбужденно Роберт Йорк. – Эта чудовищная несправедливость стала страшным ударом для бедной Мод. У ее отца, по крайней мере, достало приличия оставить ей скромную ренту, но Пенмаррик и все остальное состояние Пенмаров отошли этому негодяю. Но если Жиль думал, что Мод смирится с таким положением и оставит все как есть, то он очень сильно заблуждался…»

– …Естественно, – сказала мать, с грохотом ставя чайник, – я сочла своим долгом обратиться в суд. Это было делом чести. Правосудие должно было свершиться. Полагаю, детка, что твой отец если не достиг большего, то хотя бы воспитал тебя джентльменом…

«Ни при каких обстоятельствах не заговаривай с Мод о своем отце, – заблаговременно умолял меня Роберт Йорк. – Мод очень чувствительна в отношении своего неудавшегося брака с твоим отцом».

– …Вполне допускаю, что твой отец никогда не говорил тебе о Наследстве, – презрительно продолжала мать, протягивая руку за горячей, намазанной маслом лепешкой. – Как это на него похоже! Думаю, он ничего не сообщал тебе и о той судебной тяжбе, которую я вела – и продолжаю вести – с тех пор, как покинула его кров шесть лет тому назад: о моем непрестанном поиске справедливости, о моих беспрерывных усилиях обеспечить тебе Наследство?.. Ну что ж, мне вряд ли следует удивляться. Без сомнения, последние шесть лет он отравлял твое сознание россказнями обо мне.

Мне удалось вступить в разговор. Открыв рот, я услышал дрожащий, тоненький голосок, так не похожий на мой собственный:

– Он никогда о вас не говорит, мэм.

– Можешь называть меня мамой. Незачем обращаться ко мне как к королеве. Значит, Лоренс никогда обо мне не говорит! Замечательно! А ты и Найджел говорите с ним обо мне?

– Нет, мама. Няня сказала, что мы не должны говорить о тебе.

– Боже мой, какая неприятная женщина! Ну а если я настолько отвратительна, почему в таком случае твой отец разрешил тебе приехать ко мне на неделю?

И я вдруг вернулся мыслями в Корнуолл, в родные места, в Гвик на реке Хилфорд, в тот уютный, красивый фамильный дом, в котором семья моего отца жила за сотни лет до того, как выскочка Бейкер выиграл в кости состояние и сменил имя на Пенмар. Я был в кабинете отца, он держал в руках письмо матери и говорил спокойным голосом, который я так любил:

– Конечно, ты должен поехать, Марк. Твой сыновний долг – навестить ее, если она того хочет.

Я смог только возмущенно воскликнуть:

– Почему она хочет видеть меня? Раньше она никогда не хотела меня видеть! И почему она не хочет видеть Найджела? Ведь он тоже ее сын!

– Может быть, Найджел сможет повидать ее позже.

А потом, в детской, Найджел спокойно сказал мне:

– Мне не обидно, что она не хочет видеть меня. Мне кажется, она совсем не такая хорошая, как няня.

Найджел был няниным любимчиком. У него были золотистые локоны, голубые глаза и добродетельное выражение лица херувима.

– На самом деле, чем чаще я об этом думаю, – заметил Найджел, – тем больше мне кажется: было бы лучше, если бы мама любила тебя сильнее, чем меня. Иногда мне кажется несправедливым, что я всем нравлюсь больше, чем ты.

Он, похоже, был удивлен, когда я бросился драться с ним, хотя к тому времени ему уже следовало бы знать, что я пользовался малейшим поводом из тех, что он давал мне, чтобы пустить в ход кулаки. Некоторые дети очень медленно усваивают подобные истины.

– Марк, – всегда устало говорил мне отец, – тебе надо прилагать больше усилий, чтобы обуздывать свой характер.

Необузданный характер был у моей матери. Хотя она покинула усадьбу Гвикеллис более шести лет назад, воспоминания о ее вспыльчивости еще жили среди слуг.

– Ты пошел в свою маму, – говаривала мне няня, всякий раз мрачно добавляя при этом горничной: – Тем хуже для него.

– Ну! – воскликнула мать, наливая себе вторую чашку чаю в сумрачной гостиной дома братца Роберта Йорка на Парк-Лейн и останавливаясь, чтобы окинуть меня критическим взором. – Ты коротковат, толстоват, и лицо у тебя, безусловно, заурядное, но сойдет. Я узнаю этот взгляд. Ты упрям. Ты похож на меня. Не пугайся! Это комплимент. Мне нужен упрямый, сильный сын. Теперь угостись еще одной лепешкой и послушай, что я предполагаю предпринять. У меня такое чувство, что мы с тобой превосходно поладим.

Она ошибалась. Мы совсем не поладили. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что она неверно оценила как собственные потребности, так и то, что ей был нужен упрямый, сильный сын. Это было не так. Ей нужен был сын, который стал бы ее отражением, ее слабым подобием, добавкой мужского рода при ее доминантной личности. Когда я был ребенком, которому еще не исполнилось и одиннадцати, она подавляла меня так же, как подавила Роберта Йорка – просто силой своего характера, – но как только я вышел из детского возраста, это стало не так-то просто. Но в отношениях, которые возникли между нами в тот день и продолжались десять лет, пока я не сломил ее волю и мы не поменялись ролями, никогда не было безразличия.

– Тебе десять лет, – сказала мне мать во время того нашего первого свидания в Лондоне, – и ты никогда не видел своего Наследства. Я намерена немедленно исправить это. Завтра мы едем в Пензанс.

По всей видимости, это было единственной причиной ее желания увидеть меня. Она сочла, что десять лет – тот самый возраст, когда я буду хлопать в ладоши от восторга, впервые увидев Наследство.

Естественно, я был возбужден перспективой увидеть Пенмаррик; я думал, что смогу побродить по полям, объехать поместье и излазить дом сверху донизу. Но у моей матери на уме было совсем иное. После изнурительного путешествия в Пензанс, который находился в трехстах милях к юго-западу от Лондона, мы остановились в располагавшейся на открытом лугу гостинице под названием «Метрополь», а на следующее утро наняли экипаж, чтобы пуститься в еще одно утомительное путешествие на север через пустоши в приход Сент-Джаст. Я был слишком мал, чтобы оценить пейзаж; мне было лишь известно, что сотни миль отделяли эти места от моего дома в Гвике, от мирного устья реки и рыбачьих лодок. Я смотрел на пейзаж этой чужой для меня части Корнуолла, и моему детскому разуму представлялось, что здесь было бы хорошо дьяволу. Потому что пейзаж, по большей части представленный голой, без следов деревца или человеческого обиталища, пустошью, переходящей в холмы, увенчанные черными скалами, был суровым и впечатляющим. Пустынность ландшафта и круто взбиравшаяся в гору дорога предоставляли взору обширный вид; я помню, что оглянулся в сторону Пензанса и заметил поблескивающий вдалеке, где начинался залив, замок на горе Сент-Майкл.

На секунду я пожелал, чтобы эта гора и была моим Наследством, хотя, конечно же, не посмел признаться в этом матери.

По мере того как мы удалялись от моря, нам все чаще встречались шахты, и я впервые увидел медно– и оловодобывающую промышленность, которой веками славился Корнуолл, каменные башни с размещенными в них двигателями, черные клубы дыма, мрачные кучи шлака. В поместье Пенмаррик две шахты, сказала мне мать, но только одна, Сеннен-Гарт, еще работает. Другая, Кинг-Уоллоу, уже несколько десятилетий как закрыта.

– Можно мне спуститься в шахту? – с надеждой спросил я.

– Господь с тобой, дитя мое, ты не ремесленник. Ну-ка, выгляни в окно, и увидишь северный берег. Вон! Ну разве не восхитительный вид открывается отсюда, с гребня горы? Вдоль берега раскинулись три прихода, один рядом с другим. Сент-Джаст на западе, Морва – прямо перед нами, а Зеннор – к востоку от Морвы. Пенмаррик, конечно же, находится в приходе Сент-Джаст.

– А сейчас в каком мы приходе?

– В Зиллане. Он расположен на пустоши позади Морвы… Роберт, вели кучеру поторопиться!

Мы поехали дальше на запад через серую шахтерскую деревню Сент-Джаст, а потом по дороге, ведущей к мысу Лендс-Энд, но вскоре свернули с нее и направились на север от моря.

– Ну, – распорядилась наконец мать, – вели кучеру остановиться, Роберт.

Коляска остановилась.

– Выходи, дитя мое.

Я повиновался. Весенний ветерок слегка овевал мои щеки, теплое солнце светило с весеннего неба. На обочине дороги уже цвели полевые цветы, а чуть дальше колючие кусты утесника готовились распуститься великолепными желтыми цветами.

Мать схватила меня за руку:

– Смотри!

Я посмотрел. За пустынной долиной, позади рощицы, неожиданной в этом скудном ландшафте, на скалах над морем возвышался замок. Я открыл рот от изумления, но, присмотревшись, понял, что сооружение было вовсе не замком, а огромным домом, выстроенным из черно-серого камня и украшенным башнями, башенками и причудливой архитектурной мишурой, покорившей мое детское воображение. Позднее я отнес эту нелепую архитектуру к извращениям современного вкуса, но тогда, увидев ее впервые неискушенным взглядом ребенка, нашел очень красивой.

– Мне нужен этот дом, – сказала мать, словно читая мои мысли, и в тот момент между нами образовалась связь, которая соединяла нас долгие, но, увы, не безмятежные, годы. – Мне нужен этот дом, и я получу его, если не для себя, то, по крайней мере, для тебя.

А я спросил:

– Мы не поедем дальше? Почему мы остановились? Почему бы нам не подъехать к дому и не навестить кузена Жиля?

Она посмотрела на меня так, словно я сошел с ума.

– Навестить Жиля? Мое прелестное дитя! Неужели ты думаешь, что после шести лет бесконечных тяжб мне будет оказано гостеприимство под кровом, который он незаконно считает своим? Какая глупость! Надеюсь, с годами ты поумнеешь. – Она повернулась к кучеру, корнуолльскому неотесанному парню, таращившемуся на нас в попытках понять наш английский акцент. – Немедленно домой, в Пензанс. Цель нашего путешествия достигнута.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Поделиться ссылкой на выделенное