Clausa Anima

S. T.

Clausa Anima

Глава 1

Тишина. Только едва слышный гул энергии, пульсирующей в стенах, напоминает мне, что мир вокруг живой. Чертежи разбросаны повсюду: часть свалена под столом, другие приколоты к стенам, исписанные формулами и пометками. Каждая цифра, каждый символ – кирпичик в фундаменте будущей корнокопии. Ошибка это не просто неудача. Это взрыв, выжженные глаза, ну и, конечно, испорченное настроение и зря потраченное время.

Но я не ошибусь.

Солнце уже клонится к закату. Его косые лучи пробиваются сквозь плотные шторы, выхватывая из полумрака стол, инструменты, кристаллы вигорита в зажимах. Лучи света режут глаза, отчасти мешая работать, но сейчас это неважно. Важно только то, что лежит передо мной: Вечное Перо. Мой проект, мой вызов законам, которые говорят, что у таких, как я, нет права создавать.

Глубоко вдыхаю. Всё получится. Я это знаю, но маленький червячок заставляет сомневаться в этом. Что если сейчас всё взорвется к чертям? Встряхиваю головой, отгоняя эти мысли, и уверенно выпускаю поток энергии из кристалла.

Первый поток – вспышка, резкая, неукротимая. Он вырывается из кристалла, как дикий зверь, рвётся наружу, крушит границы. Я чувствую его кожей. Он обжигает, даже не касаясь. Но я не отвожу взгляда.

Второй поток – ровный, холодный, послушный. Он струится, как вода, обволакивая первый, сдерживая его ярость. Они сталкиваются, переплетаются, и на миг кажется, что сейчас все рухнет.

Но нет.

Формулы работают, расчеты точны. Результат: энергия подчиняется.

Два потока сливаются в один, формируя идеальный, сбалансированный механизм. Перо в моих пальцах оживает, его сердце-кристалл пульсирует ровным светом.

Теперь осталось проверить, правда ли буквы будут вечными. Я прижимаю кончик к бумаге и пишу.

Перо работает. Буквы ложатся на бумагу четко, без дрожи, без расплывшихся клякс, будто врезаются в саму материю. Но в глубине кристалла начинает что-то пульсировать неровно, как сбившийся ритм сердца. Энергия гудит тревожно, то нарастая, то затихая. Ещё немного и баланс рухнет.

Я сжимаю рукоять крепче, чувствуя, как энергия внутри корнокопии бьётся в попытках вырваться.

Не сейчас…

Формулы верны, механизм собран правильно, но не хватает стабилизатора.

Быстрым движением вынимаю кристалл из пера. С этим ещё предстоит поработать. Я не совсем доволен. Это не то, чего я хотел добиться за сегодня. Мой взгляд падает на заряженный вигорит, невольно вздыхаю.

Собственная энергия вела бы себя куда послушнее и стабильнее.

Это угнетает. Злит. Так просто направлять и изменять материю, заставляя её подчиняться заданным параметрам. Но создать энергию своими силами я не могу. Этому дару нельзя научиться, его нельзя отнять или одолжить. Единственный способ обладать им – родиться с ним. Быть «достойным».

Уголки губ непроизвольно поднимаются в усмешке. Забавно. Почти каждый встречный обладает этой, как её любят называть, даром, силой… называйте, как угодно. Я никогда не узнаю, каково это – чувствовать, как по жилам течет мощный поток, готовый вырваться наружу с кончиков пальцев.

Ирония в том, что при всей моей жажде знаний и дисциплине я оказался в том самом меньшинстве, которому «повезло» родиться ни с чем.

Нас называют игнавис.

И таких, как я, около десяти процентов населения Аурея. Мало? Достаточно, чтобы быть самым бесполезным слоем в глазах общества и государства. К нам относятся едва ли лучше, чем к этому столу или любой другой мебели. Хотя в некоторых случаях даже хуже.

Выполняешь грязную работу – уже молодец. Некоторые не способны даже на это.

Я бросаю взгляд на перо. Оно лежит на столе, всё ещё излучая слабый, неровный свет.

Кому повезло, те живут всю жизнь на обеспечении родителей. Кому нет… я могу лишь догадываться, ведь мне, хвала Примусу, повезло.

Каждый из нас жаждет выбиться в люди как может. Но консервативное общество не спешит принимать игнавис. Сколько бы я ни старался компенсировать своё положение знаниями в механике энергетических взаимодействий, инженерией, вежливостью и учтивостью – ко мне всё равно относятся свысока, будто я пустое место.

Я сейчас рассуждаю как типичный нарцисс. Откуда во мне это?

Как бы то ни было, я слишком часто замечаю в глазах прохожих и собеседников презрение. Вигор, обладающие силой, явно ненавидят таких, как я. Наше существование пятно на их гордости, словно мы опухоль, которая растёт с каждым годом и мешает жить. И это правда. Отец говорит, что двадцать лет назад игнавис было меньше. С чем это связано – никто не знает. Дети без способностей теперь рождаются даже у вигор, и это повергает их в панику. Кто-то считает, что общество вырождается. Возможно, так оно и есть. Но что делать мне и другим, у кого в распоряжении лишь собственный ум и навыки?

– Ты уже закончил с основой? – раздаётся за спиной звонкий голос. Это не вопрос, а констатация факта.

Я вздрагиваю. Мой отец, Риг Фабер, обожает подкрадываться и внезапно объявляться у меня за спиной, выдергивая меня из мрачных раздумий. Сколько бы я ни возмущался и ни просил его перестать, он лишь заливисто смеётся, отмахиваясь от моих жалоб.... И, разумеется, продолжает делать это снова и снова.

Я никогда по-настоящему не злюсь на него за это. Напротив, это превратилось в своеобразную игру: подлови отца раньше, чем он подловит тебя. Правда, я ещё ни разу не выиграл. Риг всегда на шаг впереди. А я, как нетрудно догадаться, всегда проигрываю.

– Боюсь, не до конца. Если я попытаюсь использовать этот стержень сейчас, он, скорее всего, взорвётся и оторвёт мне руку, – отвечаю я с преувеличенно серьёзной миной, разворачиваясь к нему. Но удержаться от улыбки не могу. – К тому же, не хочу заканчивать проект слишком быстро, а то все опять решат, что ты сделал всё за меня, а я, как всегда, просто сидел у тебя на шее.

На мгновение лицо Рига вытягивается, брови ползут вверх, но уже через секунду он откидывает голову назад, обнажая длинную шею, и громко смеется. Его высокий лоб разглаживается, а вокруг глаз появляются лучистые морщинки.

– О Примус, какую ещё чушь я услышу от Академии и твоих одногруппников, – фыркает он, уже успокоившись, но не переставая улыбаться во весь рот.

Отодвигая стоящий рядом стул, Фабер с неожиданной грацией садится, скрещивая ноги. Меня всегда поражает это в нём. Обычно он двигается резво, почти вприпрыжку, будто энергия так и бурлит в нём через край. Но стоит ему взяться за работу, например, за новую корнокопию, и движения мгновенно становятся точными, плавными, без лишних жестов.

Мой отец до ужаса педантичен, пунктуален и… безнадёжно артистичен. Он обожает костюмы – любые, от строгой классики до самых невообразимых фасонов, которые только могут свести с ума портного, – разумеется, всех возможных цветов, какие только способен различить человеческий глаз. А те, что природа не предусмотрела, он создает сам: от глубочайшего чёрного до переливающихся на свету оттенков синего, красного, фиолетового, зелёного…

Матушка шьет из этих тканей одежду: в основном конечно, костюмы, да ещё и на свой особый лад. Лично мне большинство из них кажутся чересчур вычурными, но отца, судя по всему, это ничуть не смущает. Он носит её работы с гордостью, неизменно хвастаясь её «золотыми руками» перед коллегами при любой возможности.

Но сейчас его вид далёк от идеала. Он только что вернулся с работы: короткие серебристые волосы растрёпаны, несколько прядей спадают на лоб. Ярко-жёлтый галстук с причудливым узором почти развязан, а пуговицы тёмно-фиолетового пиджака в серебристую ветвистую полоску расстёгнуты. Поза расслабленная, даже усталая – высокий рост и худощавость только подчёркивают это впечатление. Хотя на самом деле он вовсе не измождён.

Всё дело в физиологии вигор. Энергия не берётся из ниоткуда: ей нужны ресурсы, и немало. У каждого вигор (да и у игнавис тоже) в организме есть ядро, синтезирующее энергию за счёт собственных резервов. Только у первых это мощный, почти неиссякаемый поток, дарующий силу и уникальные способности. У вторых – жалкие крохи, едва достаточные для поддержания жизни.

Кажется, я снова углубился в размышления. Отец уже несколько минут вертит в руках мою незаконченную работу, внимательно ее изучая.

– Хм… – мычит Риг, поворачивая корнокопию в пальцах. Вдруг он замирает и подносит её совсем близко к глазам. – В чём задумка?

– Ну… э-э… Это будет что-то вроде пера, ну или ручки, только вместо обычного стержня с чернилами сделал сплав с углеродными волокнами для проведения энергии, а сердечник это кристалл вигорита. В качестве чернил использую суспензию, способную менять свойства под действием энергии… – лепечу, внимательно следя за его реакцией. Ведь он и так видит механизм своим даром… Зачем мне тогда объяснять?

Отец медленно вращает корнокопию в руках, его пальцы выписывают в воздухе сложные траектории: я знаю, что сейчас он видит то, что мне недоступно. Его дар позволяет визуализировать энергетические потоки во всех возможных измерениях, в отличие от других вигор или игнавис. Он действительно может различать потоки энергии во всех подробностях: их направление, структуру, мощность, даже цвет. Более того – он способен предсказывать результат взаимодействия сил, мысленно представляя готовый механизм. Неудивительно, что его работы всегда безупречны.

Я же, учитывая мой опыт и знания, могу лишь видеть сам факт наличия энергии, если она довольно сильная, а также чувствовать её мощность и стабильность, и лишь смутно предполагать её контур. Из-за этого мне приходится использовать сложные формулы и расчёты, чтобы предугадать взаимодействие потоков. Точность здесь жизненно важна, иначе мастерская может взлететь на воздух. Правда, с этим у меня проблем не было. Разве что в самом начале, но тогда отец всегда был рядом.

Помимо корнокопий, отец вообще воспринимает мир иначе – он постоянно видит и взаимодействует с обрывками энергии, которые буквально витают повсюду. "Они похожи на шаровые молнии, кружатся вокруг и без умолку щебечут", – как-то объяснял Фабер с улыбкой.

Порой Риг выглядит настоящим безумцем, когда разговаривает с пустотой или раздражённо отмахивается от невидимых собеседников, бросая: "Отстань уже!" Меня это неизменно смешит. Я просто не могу сдержать улыбку, когда отец носится по дому с дикими воплями, размахивая руками.

Неудивительно, что на работе Риг Фабер снискал репутацию гениального, но слегка "того" вигор, хотя коллеги его и обожают. Возглавляя "Лабораторию энергетических инноваций", он сохраняет дружелюбный, почти простодушный нрав. Его аура заряжает энтузиазмом: в его присутствии невольно хочется творить. Думаю, теперь понятно, почему я с детства начал мастерить свои корнокопии.

– Ну? И что дальше? – Риг поднимает густые темные брови, поворачивая ко мне голову. Его ледяные голубые глаза буквально сверлят меня, словно говоря: "Неужели мне придётся клещами вытягивать из тебя объяснения?"

– При использовании ручки два потока энергии внутри основы должны замыкаться… – начинаю я, но тут же запинаюсь, когда отец вновь подносит стержень к самым глазам.

Основа ещё крайне нестабильна и может рвануть в любой момент. Заметив моё беспокойство, Риг лишь махает рукой. Я послушно продолжаю:

– Энергия сконцентрируется и выбросится на бумагу. В идеале буквы должны сначала слабо светиться, затем темнеть. Это как будто писать…

– Раскалённым углём, – усмехается отец, но тут же хмурится. – Однако энергия пока слишком нестабильна. Поток мощный и разнонаправленный. Советую использовать посредник между ними, например, серебро. И неплохо бы сюда всунуть стабилизатор.

– Согласен, – киваю я, осторожно забирая работу из его руки и, на всякий случай, кладу на деревянный стол. – Думаешь, профессор Доценс одобрит мою корнокопию?

– Будь я на твоём месте, – отец многозначительно поднимает палец, – я бы представил её сначала на форуме, затем на выставке. Ну или подал бы сразу на защиту в конце года. Чтобы "шишки", – он брезгливо морщится, – обратили внимание.

– Серьёзно? – кажется, моя челюсть вот-вот отвалится от удивления. О таких масштабах я даже не задумывался. – Почему это должно заинтересовать региментских чиновников?

– Во-первых, записи не выцветают, потому что отпечаток энергии остаётся навсегда. Во-вторых, корнокопию не нужно будет подпитывать энергией каждый раз, так как система замкнута. В-третьих, из-за большого потока энергии ручка рано или поздно превратится в прах, но это будет явно не скоро, учитывая, какие материалы ты используешь. А значит, её можно будет продавать снова и снова. Это и экологично, и прибыльно, хотя ты об этом и не думал.

– Не знаю… Выступать перед региментскими… Проект ещё не закончен…

– Тебе нужно быть увереннее, – ухмыляется Фабер. – Ты лучший в группе по результатам прошлого года, и никакая Новухом этого не изменит.

– Да, ты прав, – отвожу взгляд. Иногда меня злит моя же собственная робость.

В таких вещах отец почти всегда прав. Даже профессор Доценс часто говорит мне, хлопая по моему плечу своей сальной ладонью: "Ты удивительно тонко просчитываешь потоки энергии. Если бы не знал твой статус, подумал бы, что унаследовал дар отца".

М-да. Ничего не скажешь. Эти "похвалы" скорее подрывают мою уверенность, чем укрепляют. Они каждый раз напоминают: будучи сыном могущественного Рига Фабера, в глазах общества я – никто. Пустышка. Хуже того – невидимка.

В отличие от других игнавис, у которых хоть слабая, но есть своя аура, которую можно ощутить, у меня же её нет совсем. Меня не замечают, пока я не окликну. Злые языки шепчут, что это наказание отцу за "извращение" энергии. Другие утверждают, будто я неудачный эксперимент – выращен в пробирке, но энергия не прижилась. Бред, конечно, но что доказывать глупцам?

Неудивительно, что при всей моей успеваемости я стал изгоем. Одногруппники обращаются ко мне только по учебной необходимости и обходят стороной. Вероятно, их пугает полное отсутствие какой-либо ауры – стоя рядом со мной, они просто ничего не ощущают. Будто рядом никого нет.

Воспоминание семилетней давности всплывает перед глазами…

"Ты никто! Инвизиб! Тебя не существует! Инвизиб!" – злорадствовали мальчишки, зажав меня в переулке. Их голоса сливались в единый хор ненависти: "Инвизиб! Инвизиб! Инвизиб!"

– Ты не должен позволять обществу подавить себя, – заглядывая в моё помрачневшее лицо, улыбается отец. Он трепет мои рыжие волосы, после чего указывает на ручку. – Было бы преступлением, если бы такой ум померк из-за амбиций потерянных людей.

Отец поднимается со своего стула и потягивается, заводя руки за спину. Зевнув, он по привычке смотрит на наручные часы и делает преувеличенно испуганное лицо:

– Нам лучше пойти ужинать прямо сейчас, пока матушка не подала вместо жаркого нас, на блюдечке.

Он смеется, мои губы непроизвольно растягиваются в ответ. Я тоже поднимаюсь, разминая затекшие конечности. Сидеть с утра до вечера в мастерской в выходной точно не лучшая идея. Особенно с моей привычкой подгибать ноги, которую я перенял от отца.

Уголок губ снова дёргается. Мы одновременно похожи и непохожи. Привычки и поведение во многом схожи, но вот внешне совершенно разные. Это только подогревает слухи о моем происхождении.

Если взглянуть на нас сейчас, то увидишь: отец загорелый мужчина пятидесяти лет с серебристыми (такими же, впрочем, и в молодости) волосами и чёрными, как смоль, бровями. Я же бледный рыжеволосый паренёк с редкими веснушками. Мои глаза зелёные с жёлтым ободком у зрачка, у него кристально-голубые, почти белые, с серой каймой.

Риг – энергия в чистом виде: вечно улыбающийся, суетливый, ходит вприпрыжку. Его руки движутся с удивительной грацией, тогда как ноги вечно беспокойны: то отбивают ритм, то подгибаются под стул, то скрещены между собой. Я же спокоен, как гладь озера. Сижу с прямой спиной, нога на ногу. Мои движения медленнее, но такие же точные.

В общем, он живое воплощение здоровья и обаяния, я воплощение усталости и болезненности. И все же мы одинаково долговязы и худы, что забавно, учитывая то, что мое ядро практически неактивно.

Но характерами мы схожи. Оба любим костюмы (я предпочитаю классику), можем часами просиживать в мастерской, создавая корнокопии. Мы заядлые книжные черви, увлечённые изучением энергии, строения ядра, анатомии и природных явлений. Отец научил меня работать с энергией, не видя её, а именно через формулы, расчёты и понимание структуры, и я навечно ему благодарен.