Ручир Шарма.

Взлеты и падения государств. Силы перемен в посткризисном мире



скачать книгу бесплатно

С начала кризиса могут пройти долгие годы, прежде чем появится лидер, имеющий потенциал для проведения экономических реформ, но даже его появление всего лишь повышает вероятность серьезного роста. Сумеет ли новый лидер провести реформы, и приведут ли они к быстрому росту – это зависит от множества других факторов. Возможны самые разнообразные проколы, особенно когда неблагоприятные глобальные условия затрудняют развитие всех экономик.

Даже в худшие периоды всеобщей стагнации и волнений жизненный круговорот продолжается, преобразуя – пусть и медленно – золу кризиса в ростки реформ. В 2011 году серия народных волнений, получившая название “арабская весна”, началась с восстания в Тунисе, толчком к которому послужило самосожжение уличного торговца, не получившего официальной лицензии у коррумпированных бюрократов. Недовольство арабского мира продолжительными экономическими неурядицами привело к тому, что протест против стареющих диктаторов перекинулся из Туниса в Египет и далее в Сирию. Однако вскоре “весна” стала восприниматься негативно, когда на смену свергнутым автократам пришли новые, как было в Египте, или гражданская война и полный хаос, как случилось в Сирии, Ливии и Йемене. Надежда на то, что этот кризис приведет к расцвету демократии, переходу к свободному рынку и экономическому процветанию, сменилась безнадежностью в отношении будущего всего региона – за удивительным исключением Туниса. В конце 2014 года в Тунисе завершилась первая в регионе “послевесенняя” мирная передача власти новому президенту, который обещал сосредоточить усилия на реформе экономики.

“Арабская весна” стала экстремальным проявлением правила: большой кризис всегда породит новых крупных реформаторов, хотя не всем из них удастся реально провести реформы. Как писал в 2011 году профессор Университета Джорджа Мейсона Джек Голдстоун в своей статье в Foreign Affairs, мятежи “арабской весны” были направлены против особенно коррумпированной категории “султанов”, которые, в отличие от других монархов, не опирались на законность, а правили исключительно за счет устрашения народа и поощрения своих приспешников. Диктаторские режимы Мубараков в Египте, Асадов в Сирии и Бен Али в Тунисе относятся к разряду “султанистских режимов”, в который входили режимы Чаушеску в Румынии, Дювалье в Гаити, Маркосов в Филиппинах и Сухарто в Индонезии. Эти семейные диктаторские режимы вызвали отторжение как узурпаторские; их падение характеризуется образующимся в итоге вакуумом власти. Возникающий хаос может отсрочить формирование нового стабильного режима лет на пять, а то и дольше, если разразится гражданская война, утверждает Голдстоун. В свете этого переход Туниса к относительно стабильному новому правительству кажется необычайно быстрым. Оставшаяся часть арабского мира следует более типичному шаблону; на деле там может понадобиться намного больше пяти лет, прежде чем ткань общества начнет восстанавливаться.

Стадии жизненного круговорота хорошо известны. Тот факт, что кризис и бунт могут принудить элиты к реформированию даже вопреки их желанию, был ясен по меньшей мере со времени первых критиков Маркса, считавшего, что капиталистическое общество погибнет в ходе последовательности все более яростных попыток защитить высшие классы.

Вместо этого, столкнувшись с экономическими депрессиями конца XIX и начала XX веков, политические лидеры продемонстрировали способность реформировать либеральный капитализм, отражая народные мятежи с помощью создания государства всеобщего благоденствия, начиная с Германии и Великобритании. Связь между временами подъема и политического самодовольства тоже хорошо описана на примерах современной Японии и Европы, про которые часто говорят, что они слишком комфортно богаты, чтобы проводить жесткие реформы. Гораздо меньше известно, что даже в более нормальные периоды жизненный круговорот продолжается, постоянно формируя и реформируя экономики то в лучшую, то в худшую сторону.

Суть этого круговорота неплохо передана в излюбленном высказывании бывшего министра финансов Индонезии Мухаммада Хатиба Басри: “Плохие времена порождают хорошую политику, а хорошие – плохую”. Как говорил мне Басри, в его стране это правило подтверждалось неоднократно, включая время его пребывания в должности при Сусило Бамбанге Юдойоно, широко известного под аббревиатурой СБЮ, который был президентом в 2004–2014 годах. Во время своего первого срока СБЮ помог преодолеть политическую нестабильность первых лет после Сухарто, но в свой второй срок он стал самодоволен, несмотря на растущий государственный дефицит. Басри говорит, что неоднократно советовал СБЮ решить проблему путем сокращения расходов на энергетические субсидии; президент отреагировал незначительными сокращениями, когда летом 2013 Индонезии угрожал валютный кризис, но отказался от реформ, когда позже в том же году кризис миновал. По словам Басри, на уговоры продолжить сокращение субсидирования президент ответил: “Зачем? В стране уже все наладилось”.

Круговорот происходит неравномерно даже в демократиях, где выборы проводятся постоянно. Самоуспокоенность может длиться годами, что помогает понять, почему “потерянное десятилетие”, поразившее Японию и многие страны Латинской Америки, часто продолжается дольше десяти лет. С другой стороны, бывает, что очень волевые лидеры или страны проводят реформы в течение многих десятилетий, но так происходит только в редких случаях чудо-экономик, к которым относятся Корея и Тайвань – и Япония, до того как в 1990-м начались ее потерянные десятилетия.

Кредитный кризис 2008 года был достаточно глубок, чтобы обеспечить реформаторам народную поддержку, и, действительно, на последующих выборах появилось много мощных кандидатов. Многие пришли к власти только после 2010 года, когда круги от кризиса разошлись далеко по миру и глобальный спад перекинулся с богатых стран на развивающиеся. В декабре 2012-го к власти пришел Энрике Пенья Ньето, обещавший устранить монополии, долгое время душившие экономику Мексики. В том же месяце занял свой пост и Синдзо Абэ, вдохновивший японских наблюдателей своим решительным планом положить конец стагнации, засасывавшей его страну на протяжении жизни целого поколения. На следующий год в Исламабаде пришел к власти реформатор Наваз Шариф, сделавший пакистанский фондовый рынок самым популярным среди инвесторов в 2013 году. В феврале 2014 года итальянские выборы выиграл Ренци. В следующем месяце одержал оглушительную победу Нарендра Моди, породивший серьезные надежды, что он сможет превратить Индию в новый Китай, обеспечив почти двузначные темпы роста.

Пока рано говорить, станет ли кто-то из этого нового поколения Тэтчер или Кимом, отчасти потому что успех реформатора зависит не только от правильной политики, но и от удачи. Какой бы правильной политики ни придерживался реформатор, для обеспечения устойчивого роста необходимо совпадение множества других факторов. По состоянию на 2015 год все новые лидеры столкнулись с невезением: они вынуждены возрождать национальную экономику в условиях самого слабого глобального восстановления экономики за всю послевоенную историю.

Таким образом, опыт показывает, что политика имеет значение для экономического роста и что судьба страны с большей вероятностью повернется к лучшему, когда после кризиса к власти приходит новый лидер, – и наоборот, при старом лидере, задержавшемся во власти, более вероятен поворот к худшему.

Глава 3
Хорошие и плохие миллиардеры

Мешает ли неравенство росту?

Растущий разрыв между сверхбогатыми и всеми остальными к 2015 году стал всемирной головной болью, но ни в одной стране лидер не предпринял таких яростных усилий по перераспределению богатств, как Мишель Бачелет в Чили. Когда я приехал в Сантьяго в апреле 2015-го, ее сторонники обещали изничтожить модель бедного правительства и низких налогов, следуя которой, Чили стала одной из самых богатых стран и одновременно самым неравноправным обществом в Латинской Америке. И Бачелет была готова выполнить эти обещания. Следуя лозунгам студенческого протестного движения, которое привело к падению ее предшественника – Себастьяна Пиньеру, она предлагала усилить правительство, увеличив его расходы на помощь бедным и повысив корпоративные налоги ради обеспечения всеобщего бесплатного высшего образования. Опасаясь усиления роли государства, руководители корпораций, с которыми я разговаривал, напуганные шумной популистской риторикой Бачелет, значительно сократили свои инвестиции в Чили. Резкое падение инвестиций привело к замедлению роста ВВП до менее чем 3 %, при том что во время правления Пиньеры он в среднем был около 6 %. Я подумал, что интересно было бы услышать мнение Пиньеры, одного из богатейших чилийцев, – миллиардера, сделавшего состояние на выпуске кредитных карт, – о том, куда приведет эта решительная борьба с неравенством.

Он переехал в скромный офис, упрятанный в ничем не примечательную высотку в Сантьяго, откуда и управляет своим состоянием. Удивляет полное отсутствие в его окружении телохранителей и систем безопасности, которые защищают многих латиноамериканских магнатов. При том что собственная безопасность Пиньеру не волновала, его очень беспокоила политическая линия Бачелет. Для борьбы с неравенством, объясняет он, страна должна делать две вещи: перераспределять пирог и одновременно увеличивать его. В годы его правления делалось и то и другое. И неравенство действительно снижалось[10]10
  Пиньера был у власти с 2010-го по начало 2014 года, и данные Всемирного банка показывают, что индекс Джини, отражающий степень неравенства доходов в стране, для Чили упал с 52 в 2009 году до 50,45 в 2013-м.


[Закрыть]
, уверяет он, но не настолько быстро, чтобы протестующие успокоились. Теперь же Бачелет демонстрирует, что если в хорошие времена направить все усилия на перераспределение богатства, то это может резко замедлить рост и сделать всех беднее. “Долгая история Латинской Америки показывает, – сказал мне Пиньера, – что в хорошие времена страны левеют, а в плохие – правеют”.

Эта закономерность наблюдается не только в Латинской Америке. В развивающемся мире неприязнь общества к обособившемуся классу магнатов весьма часто приводила к власти популиста-подстрекателя, сосредоточенного на политике перераспределения, которая может привести к развалу экономики. В крайних случаях популисты-демагоги экспроприируют в пользу государства частные компании и фермы, запрещают иностранные инвестиции, поднимают до запредельного уровня налоги во имя помощи бедным, расширяют административный аппарат и щедро выделяют неэффективные субсидии, в частности для обеспечения населения дешевым топливом. Этот базовый набор политических решений, смертельных для экономического роста, лежит в основе программ популистов во многих неравных обществах, в том числе таких постколониальных деятелей, как Роберт Мугабе в Зимбабве, Кеннет Каунда в Замбии, Джулиус Ньерере в Танзании, Ким Ир Сен в Северной Корее, шейх Муджибур Рахман в Бангладеш и Зульфикар Али Бхутто в Пакистане.

Особенно печальную известность приобрели африканские лидеры: находясь у власти более трех десятилетий, Мугабе все решительнее передавал собственность белой элиты чернокожему большинству, но выигрывало от этого, как правило, его ближайшее окружение. В 2000 году он принялся заменять белых фермеров новыми чернокожими владельцами, многие из которых были совершенно несведущи в сельском хозяйстве. Это привело к краху сельскохозяйственного производства и превратило страну – экспортера продовольствия в нетто-импортера. Безработица превысила 90 %, разразилась гиперинфляция, при которой цены удваивались каждые 24 часа. В результате местная валюта настолько обесценилась, что одно яйцо стоило миллиарды зимбабвийских долларов, а за один доллар США требовали 35 квадриллионов. В конце концов Мугабе в 2015 году отменил зимбабвийские доллары, и теперь в его стране имеет хождение смесь иностранных валют – от американских долларов до южноафриканских рандов.

Режим Мугабе – почти карикатурный пример того, как упор на перераспределение без экономического роста может подорвать доверие к местной экономике; однако похожие процессы происходили во многих странах на всех континентах. В Пакистане Зульфикар Али Бхутто сформировал свою Народную партию в 1960-х, а в 1971 году сумел прийти к власти после унизительного военного поражения Пакистана в войне против Индии. Принявшись выполнять свои обещания по сглаживанию неравенства, он наложил ограничения на размеры земельных участков для частных владельцев и национализировал целые отрасли – от финансовой и энергетической до производственных. Результат – коррупция, гиперинфляция и снижение уровня жизни.

Такое же стремление использовать государственную власть для перераспределения богатства проявили в более умеренных формах лидеры недавнего времени, включая Джозефа Эстраду в Филиппинах в конце 1990-х, Таксина Чиннавата в Таиланде в 2000-е и еще позже – Мишель Бачелет. Эстрада прорвался к власти в 1998 году при поддержке сельских избирателей, чувствовавших себя обделенными в ходе приватизации, которая способствовала экономическому росту, но в основном в городах. Эстрада принял обычные уравнительные меры: передал землю фермерам-арендаторам, повысил социальные расходы, что привело к росту государственного долга и дефицита, подтолкнуло инфляцию и привело к росту протестного движения, которое и свергло его после трех лет пребывания у власти.

Пожалуй, саморазрушительный популизм был особенно ярко выражен в Центральной и Южной Америке вследствие высокого уровня неравенства – наследия колониальной эры. После обретения странами этого региона независимости европейские элиты сумели не потерять здесь политическую и экономическую власть, а консолидировать ее. Такая концентрация власти и богатства спровоцировала появление популистов, обещавших радикальное перераспределение, начиная с Фиделя Кастро на Кубе в конце 1950-х. Процесс продолжил Хуан Веласко в Перу в конце 1960-х, Луис Эчеверриа Альварес в Мексике в 1970-е, Даниэль Ортега в Никарагуа в 1980-е, Уго Чавес в Венесуэле в конце 1990-х и Нестор Киршнер в Аргентине в 2000-х. Например, Эчеверриа принял власть после администрации, которая уделяла основное внимание развитию новых отраслей, что привело к возникновению разрыва в доходах между жителями городов и сельской местности (как часто бывает на ранней стадии индустриализации). Стремясь сократить этот разрыв, Эчеверриа повысил продовольственные субсидии, ограничил иностранные инвестиции, передал землю крестьянам, а также национализировал шахты и электростанции. Эта бурная деятельность напугала иностранных инвесторов, побудила мексиканцев вывести капиталы за границу и привела к кризису платежного баланса, перебоям в подаче электроэнергии, росту безработицы и инфляции и снижению темпов роста. А когда начались волнения, страну покинули туристы.

Именно это деструктивное “полевение” имел в виду Пиньера, обеспокоенный тем, что оно докатилось и до его страны. Обычные ритмы латиноамериканского популизма обходили Чили стороной начиная с 1970-х, когда режим диктатора Аугусто Пиночета продемонстрировал: открыв страну иностранной торговле и инвестициям, избавившись от бюрократии, поставив для обуздания инфляции под контроль долговую нагрузку и дефицит и приватизировав государственные предприятия и систему пенсионного обеспечения, можно обеспечить высокий и устойчивый рост. Захватив власть в результате путча, Пиночет жесточайшим образом подавил оппозицию, что оттолкнуло от него многих чилийцев. Его кровавый режим продержался семнадцать лет и закончился в 1990-м. Тем не менее экономическое наследие Пиночета сохраняется, хотя некоторые обвиняют его в том, что его политика посеяла семена неравенства. В последующие двадцать лет чилийцы не подпускали к власти правые партии, ассоциировавшиеся с Пиночетом, и выбирали левых лидеров, но все они продолжали следовать политике финансовой стабильности. Это распространялось и на первый срок Бачелет (2006–2010). И даже когда она вернулась к власти в 2014 году, Бачелет, по крайней мере, не нарушала правил финансовой дисциплины, установленных Пиночетом, предлагая повысить как расходы на помощь бедным, так и налоги для оплаты этих расходов.

Однако популистская риторика Бачелет отпугнула инвестиционные доллары, столь необходимые Чили для развития новых источников роста. Средний доход в стране достиг твердого уровня среднего класса в 15 000 долларов, но рост экономики по-прежнему обеспечивался в основном за счет экспорта сырьевых товаров, таких как медь, в то время как мировые цены на медь резко падали. Оттолкнув инвесторов, необходимых Чили для выхода за пределы экспорта сырья, Бачелет невольно препятствует экономическому прогрессу – предсказуемое следствие народных призывов к перераспределению богатства.

Основной вопрос: опасно ли неравенство для экономики? Это один из тех вопросов, которыми должно заниматься скорее искусство политики, чем экономическая наука. Неравенство начинает отчасти угрожать росту, когда у населения возникают сомнения в способах накопления богатства. Если предприниматель создает новые продукты, которые приносят пользу потребителям, или строит заводы и дает людям работу, то такой способ создания богатства, как правило, не вызывает возражений. Если же магнат зарабатывает состояние, ублажая политиков и получая правительственные контракты или, того хуже, пользуясь папиными связями, то возникает массовое недовольство и народ сосредоточивается не на создании богатства, а на его перераспределении.

Наиболее тщательные статистические измерения неравенства могут дать общее представление о ситуации в стране, но эти данные обновляются слишком редко, чтобы по ним можно было оперативно отслеживать быстро меняющиеся общественные настроения. Самый распространенный показатель неравенства доходов, коэффициент Джини, оценивает страну по шкале от 1 до 0: единица соответствует абсолютному неравенству, когда все доходы достаются одному человеку, а ноль – обществу, где у всех равные доходы. Но коэффициент Джини вычисляется учеными на основании официальных данных с помощью различных методов, публикуется нерегулярно и охватывает непостоянный набор стран. Не существует источника более свежих данных для сравнения стран между собой, чем Всемирный банк, но имеющийся у него на середину 2015 года коэффициент Джини для Чили относится к 2011 году, для США – к 2010-му, для России – к 2009-му, для Египта – к 2008-му, а для Франции – к 2005-му. Столь редкое обновление коэффициента Джини не позволяет использовать его для оперативной оценки того, какой из стран больше всего грозит растущее неравенство.

Мой подход к отслеживанию тенденций в отношении неравенства сводится к одному: держать ухо востро, потому что я не знаю, какие именно данные ясно сигнализируют о перемене отношения общества к богатству. Но я внимательно изучаю списки миллиардеров, составляемые Forbes, чтобы выявить особые случаи: страны, где размеры и источники крупнейших состояний с большой вероятностью вызовут недовольство неравенством и задержат рост экономики. Для определения стран, где магнаты забирают себе необычно большую и все увеличивающуюся долю пирога, я сравниваю размеры состояний миллиардеров с размерами экономики. Для определения стран, где магнаты становятся обособленной элитой, я оцениваю долю унаследованного состояния среди миллиардеров. И главное: я слежу за состоянием “плохих миллиардеров” в отраслях, давно ассоциируемых с коррупцией, таких как добыча нефти, полезных ископаемых или рынок недвижимости. Именно появление обособленного класса плохих миллиардеров в традиционно коррумпированных и неэффективных отраслях, вероятнее всего, будет препятствовать развитию экономики и вызовет рост народного негодования – плодородной почвы для процветания популистов. Я также внимательно слушаю, что говорит народ о ведущих магнатах страны, потому что часто именно общественное восприятие неравенства больше, чем реальное состояние дел, формирует политическую реакцию и экономическую политику.

Для скептиков, которые находят вопросы неравенства или способ изучения списка миллиардеров слишком несерьезными, я хочу подчеркнуть, что это исключительно важный знак. Некоторые мировые лидеры по-прежнему готовы прощать такие пороки, как неравенство и лежащую зачастую в его основе коррупцию, как неизменные и неизбежные грехи, свойственные на ранних беспорядочных этапах развития всем странам, в особенности бедным. Но это всего лишь отговорки. В развивающихся обществах неравенство действительно часто бывает сильнее, чем в богатых, но становится все более сомнительным, что проблема неравенства в них исчезнет сама по себе.

Вера в то, что неравенство сглаживается с течением времени, была рабочей гипотезой с 1950-х. Тогда экономист Саймон Кузнец отметил, что неравенство, как правило, обостряется на ранних стадиях развития страны, когда часть бедных фермеров становятся городскими рабочими с более высокими заработками, и сглаживается на более поздних, по мере роста городского среднего класса. Однако сегодня неравенство как будто бы увеличивается на всех стадиях: в бедных странах, странах среднего класса, в богатых странах. Одна из причин растущей угрозы неравенства заключается в том, что период интенсивной глобализации до 2008 года негативно отразился на зарплатах синих воротничков. Стало гораздо проще переводить производство в страны с дешевой рабочей силой, при этом продолжающееся развитие технологий и автоматизация ликвидировали рабочие места, которые ранее помогали многим перейти в средний класс. По мере того как неравенство распространяется по странам, находящимся на всех уровнях развития, становится все важнее постоянно контролировать различия в уровне богатств во всех странах.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12