скачать книгу бесплатно
И всё-таки оргазм накрыл настолько оглушительной волной, что он едва успел вынуть, поборов желание остаться в ней. Остаться с ней. Навсегда. Оттолкнуть неизбежное отторжение. В едва исполнившиеся восемнадцать лет она не была девственницей.
А потом, на удивление, отторжения не появилось, как и не пришло желание найти ответы на неминуемые вопросы. Дамир просто качался на волнах неизведанной ранее эйфории, одаривая лёгкими поцелуями разрумянившееся личико и опухшие от поцелуев губы.
Перед отъездом он не выдержал и пошёл на второй раз, не девственница, можно. Эля поморщилась, но уступила.
– Ты теперь не приедешь? – спросила она в дверях, стягивая ладошкой полы простого халатика, впрочем, безуспешно. Всё самое стыдное выглядывало, призывая Дамира не то что приехать, а не уезжать.
– Приеду, – тогда Дамиру показалось, что он соврал.
Засыпая в своей уютной кровати, стоявшей на подиуме в его благоустроенной комнате, с огромным шкафом-купе в углу, системой домашнего кинотеатра, просторным рабочим столом и двумя мягкими, кожаными креслами, Дамир понял – приедет.
Приедет, как миленький, будет приезжать каждый день, с рук есть, на коленях стоять, сделает что угодно ради васильковых всполохов и этого душисто-горького аромата.
Глава 17
Дамир. Прошлое. Поволжье
Дамир подъехал к областной больнице ровно к восьми утра, как и было договорено. То, что Эля работала санитаркой, не укладывалось у него в голове. В принципе, он считал – женщина не должна работать вовсе, для этого созданы мужчины. Если женщины будут работать, кто позаботится о детях? Но мир уже давно устроен не так, как этого хотят люди, или, наоборот, именно так он и устроен, что люди сами не знают, к чему они стремятся. Женщины работают наравне с мужчинами, а то и больше, зато мужчины превращаются в слизней в обтягивающих джинсах с жеманно поджатыми губами.
Однако, всё это не может оправдывать того, что восемнадцатилетняя, поступившая в колледж девчонка работает. И не подрабатывает у отца в офисе, сидя на тёплом стуле, вбивая статистические данные в экселевскую таблицу – как воспитательный момент и иллюзия взрослой жизни и ответственных решений, – а санитаркой, намывая полы, унитазы, вынося ночные горшки.
Если бы Дамир оставался на родине, Эля забыла бы дорогу в педиатрическое отделение областной больницы, но он уезжал через месяц, так что пришлось ему смириться и с работой Эли, и с её упёртостью – а он предлагал ей деньги, сумму, которой бы хватило на год, пока он не вернётся, – как смирился с её прошлым. Эля досталась ему не девственницей…
Он спрашивал несколько раз, кто он. Кто этот мужик, ставший первым, был ли второй, третий, десятый… Кто он?! По здравому размышлению, не было там второго, третьего и тем более десятого. Опыта у Эли в делах плотских было, как у слепого котёнка в бейсболе, а то и меньше. Он, было, заподозрил насилие. Ещё помнилась первая реакция на Элеонору, от неё сквозит пороком, несёт греховными мыслями и желаниями, она ходит с ментальной надписью на лбу «Трахни меня». Только однажды он попытался трахнуть без её на то согласия, и получил по яйцам так, что звёзды в глазах несколько часов мелькали. Такую не изнасилуешь.
Но всё, что получал в ответ на простой вопрос: «Кто он?», это: «Не хочу об этом говорить» и «Какая разница, каждый, кто не первый, тот второй. Слышал такое?».
Тогда, в те дни, Дамир дорого бы отдал, чтобы отмотать время вспять и стать первым у Эли. Мысль, которая зудела в нём, не давая покоя. Сейчас, спустя шесть с лишним лет, он бы дорого отдал, чтобы не встречать её никогда в жизни. Не знать. Не быть первым, вторым, десятым. Никогда не быть с ней.
Со ступеней областной выпорхнула Натка, взмахнув рукой, значит, дежурила сегодня ночью. Дамир оглянулся, вряд ли она приветствовала его, так и есть, Тойота Равиля стояла через дорогу, на маленькой парковке у сквера. Выходной день, суббота, а он, ни свет ни заря, примчался за своей Иванушкиной. Не быть ей никогда Юнусовой, а ходит друг за ней, как приклеенный.
То-то Равиль вчера у них до двенадцати ночи сидел, смотрел с Каримой фильм, снова про вампира в пудре. Судя по тому, что сисек у главной героини не прибавилось – первую часть. Как у него терпения хватает сидеть, внимательно смотреть на экран и даже задавать уточняющие вопросы. Дамиру пришлось отбывать наказание рядом, он чуть не взвыл, единственная эпик-сцена с якобы убийством героини была похерена тонной соплей от парня в муке.
О том, что у фильма есть продолжение, Дамир предпочёл не услышать, свалить под предлогом головной и душевной боли. Правда, периодически выходил на кухню – то попить, то поесть, то звёзды пересчитать, мимоходом заглядывая в «зал». Все оставались на своих местах. Карима лежала на полу, на животе, уставившись на экран с открытым ртом, Равиль сидел на диване, внимательно следя за событиями, напрочь игнорируя ноги в шортах, впрочем, в последнее Дамир не верил. Несколько раз выходил отец, громко покашливая, потом мама выразительно гремела на кухне и даже эби назидательно несколько раз прошаркала вдоль коридора.
Позже они с Равилем пропустили по банке пива, отойдя подальше вглубь внутреннего двора, прячась как школьники. В семье Файзулиных алкоголь не одобряли. Если отец промолчит, то эби точно оттаскает за уши, что одного, что другого, причитая на ходу: «Ах ты, собака немая! Удумал!»
– Чего, фильм понравился? – смеясь, спросил Дамир.
– Да так, – уклончиво ответил Равиль, а потом засмеялся, прикрывая глаза ладонью. – Редкая поебень.
– А зачем смотришь?
– А что, мне с твоей сестрой кинцо с Сашей Грей смотреть?
– Эй!
– Именно. А здесь всё чинно, пристойно.
– Эля говорила, все девочки влюблены в того дрища, вампирчика.
– Карима утверждает, что в волчонка.
– Выпили пару глотков, а темы пошли… – снова заржал Дамир, с размаху падая на садовые качели. Двадцать шесть лет мужикам, сидят на заднем дворе, втихаря глотают слабый алкоголь и обсуждают, кто же круче, вампирёныш в муке или волчонок, пережравший стероидов.
Позже разошлись по домам, как всегда без слов поняв друг друга. Равиль станет смотреть самые глупые фильмы с Каримой, согласится с любыми её доводами. Она будет взрослеть на его глазах, он узнает её пристрастия, привычки, даже самые глупые, нелепые, детские, а когда придёт время – сделает её своей, по закону, честно смотря людям в глаза.
Карима Файзулина достойна только такого обращения. Каста женщин, особенных с рождения, по праву этого самого рождения. Назовите это шовинизмом или расизмом, Равиль не согласится. Девочку, которую берегут дома, в родной семье, к которой с трепетом относится отец и братья, будет оберегать и муж. Она попросту не потерпит неуважительного отношения к себе.
– Привет, – неожиданно Натка свернула к автомобилю Дамира. Для того, чтобы заглянуть в окно внедорожника, ей пришлось встать на цыпочки. Он открыл дверь, приглашая, смотря в недоумении на любовницу друга.
– Привет, – окинул он взглядом усевшуюся на сиденье женщину, на ходу одёргивающую клетчатую юбку.
Откровенно говоря, Дамир никогда не понимал, что Равиль нашёл в Натке Иванушкиной. В лицее, куда по настоянию директора сельской школы перевели Натку после пятого класса, у неё было одно достоинство – хорошо училась. Её мать не платила ежегодную спонсорскую помощь именно по этой причине. Иванушкина вытягивала рейтинг лицея на небывалые высоты своими победами на всевозможных олимпиадах. Внешности же Натка была заурядной. Белобрысая, излишне худая, низкая. Ладненькая, пропорциональная, не костлявая, но в целом – не яркая, не сочная, глаз на ней не останавливался. Рядом же со жгучим Юнусовым и вовсе терялась. А, впрочем, отлично, что у них с другом разные вкусы на женщин, никакая шалава не перебежит дорогу, не испортит дружбу.
– Элю ждёшь? – в лоб спросила приятельница. Мало того, что Натка от природы была бесцеремонным правдолюбцем, ещё и профессия наложила отпечаток. Женской хитрости, изворотливости, ласковости в ней не было и на ломаный грош. Немного менялась она рядом с Равилем, остальным же рубила правду-матку, невзирая на обстоятельства и лица.
– Ну? – вопросом на вопрос ответил Дамир.
– Ты знаешь, что ей только исполнилось восемнадцать?
– Уголовный кодекс позволяет, – он усмехнулся, не напоминать же женщине, во сколько лет она попрала закон и нравственные устои.
– Да мне как-то насрано на закон, я не прокурор. Ты бы о девочке подумал, свалишь через месяц, а ей здесь жить.
– Я ей мешаю здесь жить?
– Слушай, она девчонка совсем, а о ней только ленивый не говорит как о подстилке Файзулина-младшего. Думаешь, это нормально? Ты уедешь, кто за неё заступится? Сейчас местные кобели сидят по углам, не успеешь улететь, вылезет шакальё, пойдут проторенной дорожкой.
– Не пойдут.
– Самое смешное, что ты сам в это веришь.
– К тебе не пошли, а тоже… – он не договорил, какими эпитетами мать Юнусовых удостаивала Иванушкину в нежные пятнадцать лет. Незаслуженно охаживала, со всей злостью, на которую была способна, и как вторили ей кумушки – соседки, разнося слухи по округе, как сошедшие с ума сороки.
– Много ты знаешь, – Натка махнула в раздражении рукой. – Юнусов всегда рядом был, а потом я в город переехала, здесь всем плевать, а Эле ещё жить в Поповке, в медицинском общагу закрыли.
– Отлично, – Дамир скрипнул зубами, умела Иванушкина пройтись катком по живому. – Я тебя услышал, иди.
– Пошла, – усмехнулась Натка, недовольно поджав губы, и выпрыгнула из машины, напоследок от души хлопнув дверью.
Права была Иванушкина, тысячу раз права. Мир вокруг стремительно менялся, несясь, порой казалось, под откос. Устои, нравственность, мораль, ориентиры, даже сексуальная ориентация – всё летело в никуда, переворачивалось с ног на голову, а лицемерие оставалось вековой давности, как и злобливость в односельчанах.
С чем столкнётся Эля, когда Дамир улетит? С тотальным осуждением? С похотью местных мужиков, посчитавших, что если можно одному, то и всем остальным тоже рады? С плевками в спину от женщин? За Наткой незримой стеной стоял Равиль Юнусов, и как бы ни фыркала при встрече мать, как бы ни судачили кумушки на улице, в глаза Иванушкиной все предпочитали улыбаться. За Дашкой Арслан Файзулин, собственной персоной. К тому же, любому было понятно, что ни Натка, ни Дашка угрозы семьям односельчанок не представляют, их мужчины не потерпят измен, изгонят из рая мгновенно, не забыв стереть с лица земли. А кто защитит Элю? Отец – никудышный пьяница, которого иначе как Гришкой не зовут?..
Эля одним своим видом могла вызывать ненависть местных кумушек, а учитывая обстоятельства и ссущих вслед кобелей, и подавно. Просить своего отца? Он только плечами пожмёт. Если о чести девочки не заботится её отец, сама девочка – туда ей и дорога. На Голгофу людского осуждения.
Наконец появилась Эля, в лёгкой майке с тонкими бретелями – на этот раз лифчик на ней был, – и в юбке по колено. Комплекты белья накупил ей Дамир, а также платья, сарафаны, кофточки, юбки, колготки, обувь. Кажется, он спустил небольшое состояние на Элю, благо, она не противилась. Принимала подарки с восторгом и благодарностью.
Науку благодарности она изучила довольно быстро, и пусть не всё получалось у Эли, а что-то Дамир обходил сознательно, решив, что как бы ни хотелось, а крошку нужно пожалеть, благодарила Эля с энтузиазмом, желанием и завидным рвением.
– Привет, – прохрипел Дамир после затяжного, глубокого, приветственного поцелуя.
– Скучал? – Эля игриво пробежала ладонью по животу, ныряя рукой под широкий, мужской ремень, убеждаясь в том, что скучал. – И я скучала, – промурлыкала Эля, дунув на прядь волос, упавшую на глаза. Её руки дёрнули пряжку, ладонь тут же огладила член. Дамир вздрогнул и подался вперёд, не отводя взгляда ото рта Эли.
– Эй, – пришлось одёрнуть шальную девчонку, нырнувшую вниз лицом к паху. – Ты в уме? Люди, – он неопределённо махнул рукой, показывая на несуществующих прохожих. Суббота, восемь утра, даже дворовые коты ещё спали.
– Никого же нет.
– Мало ли, – он дёрнул молнию на джинсах, придавливая член. Она заводила его с полуоборота, с одного взгляда. Ей нужно просто появиться в поле зрения, ему достаточно подумать об Эле, и болезненный стояк был гарантирован.
– Тогда поехали, где народу поменьше.
– Мы собирались в суши-бар.
– Вот заодно и поем, – рассмеялась Эля собственной шутке, кинув красноречивый взгляд вниз. Поест она…
Любому другому в подобной ситуации Дамир сказал бы, что девка использует его, отсасывает со старанием, подмахивает за тряпки, любому, а вот себе он такого сказать не мог. Не про Элю. Она была абсурдной, порой до бесячего глупой, но всегда, абсолютно всегда откровенной, открытой и искренней.
Она умела любить, по-настоящему, не стесняясь, не кривя душой. Она любила свой Север, страшного пса, прибегающего домой время от времени, любила отца, беспокоилась о нём, обязательно проверяла, поел ли он суп, хотя и готовила не лучшим образом. Любила мечтать. Как поедет в Нью-Йорк. Или будет жить у моря, «настоящего» – южного, в доме с зелёными стенами и плетущимся виноградом вдоль забора, чтобы клубника и яблоки круглый год. И мечтала попробовать лайм, говорят, он кислее лимона. И она любила Дамира, тогда он отдал бы голову на отсечение за это. Он был уверен в этом на все проценты, которые существуют во вселенной. Сто, тысячу, бесконечное множество.
И он так же любил Элю, любил до боли в сердце, тахикардии, панических атак среди ночи, когда понимал, что уедет, оставит её и горький аромат, настолько родной, что отнять его, как кожу содрать заживо.
Неужели это и есть любовь? Вот это безумие, граничащее с маниакальностью, не проходящее желание, страсть, поглощающая с каждым днём всё сильнее и сильнее. Животный, почти неконтролируемый страх потери. И нежность, такая нежность, от которой хочется выть, кататься по полу и тонуть в щемящей, болезненной сладости.
В любое другое время Дамир Файзулин отринул бы подобные чувства. Слишком сильные, на износ, но тогда, в преддверии разлуки, он наслаждался этим гремучим коктейлем, пил его взахлёб, будто знал, как мало ему отмерено любви. Спешил насытиться, наесться до отвала, до отторжения, интоксикации.
Глава 18
Дамир. Прошлое. Поволжье
Эля сидела в ресторане японской кухни напротив Дамира и широко улыбалась, изучая меню. Каких-то два месяца назад она таращилась огромными васильковыми глазищами по сторонам и не знала, куда пристроить руки, а потом хихикала над названиями.
«Гункан нигири», «Осидзуси», «Яки гайдзин», «Спайси соус», «Кани Ваками Сиро» – всё вызывало в ней смех и смущённое фырканье. Через месяц она ловко орудовала палочками и выбирала себе любимые блюда.
– Суимано, – продиктовала Эля официанту. – Якитори ясай и лосось терияки.
Дамир просто выбрал сет побольше. К японской кухне он был равнодушен, привёл Элю ради интереса, а ей понравилось. Так что теперь выбирал наборы суши и роллов по принципу «больше и сытнее», чтобы хоть как-то компенсировать себе факт, что жуёт, по сути, пресный рис.
Дамир улыбнулся в ответ Эле, она прикусила нижнюю губу – до ужаса вульгарный жест, так идущий ей. Ей всё шло: и простые сарафаны из ситца, в глупый цветочек, делавшие из Эли девчушку настолько юную, что Дамиру становилось невыносимо стыдно за собственные мысли и слова, и красное платье в обтяжку с присовокуплёнными лодочками на высоком каблуке, и короткие спортивные шортики с лампасами тоже украшали стройную, гибкую фигурку.
Он сходил с ума от любого образа Эли, от неё самой, от всего, что было ею.
– Как ты быстро запомнила, – сделал он комплимент.
– А что тут запоминать? – Эля пожала плечами. – Прочитала и запомнила, если вкусно, хочешь не хочешь, а запомнишь.
– Ты, наверное, в школе хорошо училась?
– Не особо, – снова пожала плечами, на этот раз равнодушно. – Домашку не всегда успевала делать. Доклады задавали, рефераты, презентации, у меня ноут полудохлый, быстрее от руки написать, чем ждать, пока-а-а-а он отвиснет, – весело отвечала Эля. – В колледже тоже самое начнётся, ещё и на электричке каждый день мотаться.
– А если не мотаться? В городе жить? – колледж был в областном городе, том самом, где был лицей, в котором учились Файзулины, находилась Областная больница и работала санитаркой Эля. А слова Натки никак не шли из головы Дамира.
– Где же столько денег взять?! – звонко засмеялась Эля. – Вот проучусь годик, присмотрюсь, что и как, устроюсь официанткой, продавцом ночным или сиделкой, где побольше платят, тогда и перееду, – рассуждала она, делясь нехитрыми планами. – А потом получу диплом, медицинская сестра – хорошая профессия, уколы ставить на дому, капельницы, можно на массажистку выучиться или косметолога, копейка на хлеб всегда будет.
Дамир мысленно обхватывал лицо, укоризненно качал головой, было в этих суждениях восемнадцатилетней девочки что-то от женщины, побитой жизнью, пришибленной усталостью и многолетними обидами.
Он помнил Натку Иванушкину в восемнадцать лет, других девчонок, они были полны бессмысленных мечтаний, а то и полной пустоты в голове, о «копейке на хлеб» мало кто думал, даже подружка Равиля из неблагополучной семьи. Он знал мечты Каримы: та собиралась стать, ни больше ни меньше, авиаконструктором, работать в самолётостроении, выбрала ВУЗ, куда будет поступать. Инженер, из жопы руки. Справедливости ради, Карима могла легко поступить в этот и любой другой институт, она отлично училась. И если литература или обществознание ей давались не без труда, то математика с физикой шли на ура. В этом они с сестрой похожи.
Эля не собиралась становиться авиаконструктором, не мечтала быть стюардессой, даже моделью или актрисой кино себя не видела. Продавцом, официанткой, медицинской сестрой – нехитрые, земные планы девчонки, которой с восемнадцати лет, а то и раньше (Дамир по-прежнему ничего не знал о жизни Эли на Севере), приходится заботиться о себе.
Пообедали с душой, просидели за столиком почти три часа, разговаривали. Эля жаловалась на напарницу, злую тётку пятидесяти лет, а Дамир делился планами.
– Почему ты не хочешь остаться в Штатах? – недоумевала Эля. – Я бы осталась!
– Проблемы с визой. В Нью-Йорке я работаю по контракту, через год он заканчивается, вернусь домой. Отцу нужна помощь, Назару всего девять.
– Я бы осталась нелегально, – фыркнула Эля и отправила ролл в рот, с удовольствием пережевала и закатила глаза. У неё очень живая мимика. Смешная, говорящая, выразительная. – И вообще, Равиль, кажется, заместитель твоего папы? Разве он не может заменить тебя?
– Один из заместителей, – поправил Дамир. – Это семейный бизнес, Эля…
– Слу-у-у-ушай, а что у него с твоей сестрой? – без всякого перехода брякнула Эля. – Ой, я знаю, что надо молчать, но интересно!
– Ничего. Пока ещё ничего не решено.
– Поэтому ты не разрешаешь ему провожать Кариму?
Они ещё несколько раз выбирались в город вчетвером. Надо бы составлять компанию сестре и Равилю одному, но невыносимо тоскливо. Любая минута без Эли – тосклива. Так что он брал её с собой, тем более она, кажется, нормально общалась с Каримой, да и та не смотрела волчонком на подругу брата.
– И поэтому тоже, – всё, чем прокомментировал Дамир ситуацию. Не скажешь же в самом деле, что уважающая себя девушка не позволит… И семья её не допустит.
– Просто это странно, – Эля покосилась на Дамира.
– Чего странного?
– Ну, мне странно. Поморов даже крепостничество не коснулось, на Севере не было крепостного права. У нас собак не привязывали, а вы Кариму как на цепи держите…
– Никто её на цепи не держит, просто Кариме шестнадцать лет, а Равилю двадцать шесть!
– Ох, блин, это всё-всё-всё объясняет, – залилась смехом Эля. Дамир сам понимал, насколько глупо выглядит со стороны, но ничего изменить не мог и не собирался. Если Карима выбрала Равиля, а похоже, так и было, для её же блага, чтобы всё шло именно так, как идёт сейчас.
Юнусов Равиль жёстче лояльного, способного на компромисс и понимание Дамира. Его мать религиозна, и он многое впитал от неё. Дед – турок, от него Равилю досталась восточная внешность, лишь немного сглаженная булгарской и мишарской кровью, бескомпромиссность в решениях и суждениях. Отец же Юнусова был сродни Файзулину-старшему – религиозен и традиционен ровно настолько, насколько это удобно ему здесь и сейчас. Гремучую смесь смешения культур, взглядов и традиций Равиль впитал в себя с младенчества.
Здесь, сейчас и навсегда ему необходима женщина, которую он будет прежде всего уважать, с безупречной репутацией. Та, что будет его и только его. Не только телом, но и помыслами. Женщина, подходящая ему во всех аспектах. Так что лучше Кариме подстроиться под своего Юнусова, и чем раньше это случится, тем меньше шансов, что благополучию её будущей семейной жизни что-то помешает.
Они остановились на берегу Волги, смотрели, как проплывают белые кучевые облака, отражаясь в обманчиво спокойной глади реки. Эле вздумалось искупаться, погода стояла тёплая, но не жаркая, солнце скорее ласкало, чем палило. Дамир не возражал, он тоже был не прочь окунуться в прохладную воду и поваляться на покрытом мягкой сочной травой берегу.
Слева и справа от небольшой тихой заводи шумели камыш табернемонтана и рогоз. Эля их постоянно путала и фырчала, что слово «табернемонтана» глупое. У края воды росла острая осока, проведёшь пальцем – порежешься, а сам затон скрыт был от людских глаз. Пешком сюда не ходили – далеко, даже малышня на велосипедах предпочитала мотаться на пляж, который был ближе и песчаный, где спуск удобнее и пологий подход к воде. На машине же не преодолеешь бездорожье, только на УАЗе или на внедорожнике, как у Дамира, а таких на всё село два – у него и у его отца, тот точно по кустам шляться не станет.