banner banner banner
Танец Шивы
Танец Шивы
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Танец Шивы

скачать книгу бесплатно

Танец Шивы
Роман Романов

"Танец Шивы" – продолжение повести Р. Романова "Синдром Дао". На этот раз рассказчик отправляется в Индию, чтобы с помощью бурятского шамана-буддиста исцелиться от загадочной болезни. Индийская действительность припасла для героя немало сюрпризов – приятных и не очень. Однако наибольшим потрясением для него стало осознание собственной смертности – оно породило в нем панический страх перед внезапной смертью. Шаман предлагает избавиться от этого страха весьма неожиданным способом, который называет "репетицией смерти".

Роман Романов

Танец Шивы

Глава первая

Когда доктор объявил, что жить мне осталось не больше года, я на какое-то время утратил самый смысл бытия. Неожиданное осознание того, что смерть так близка, обесценило в моих глазах физическое существование во всех его проявлениях. Впервые за сорок лет передо мной со всей остротой встал базовый философский вопрос: «А зачем вообще люди живут? Не может же быть, чтобы просто так, просто чтобы в один день вдруг взять и умереть?» Чем больше я пытался найти вразумительный ответ, тем сильнее увязал в ощущении полнейшей бессмысленности человеческой жизни. Конечно, я был вынужден поддерживать эту самую жизнь: ел, работал, занимался домашними делами, гулял, – но делал это исключительно по инерции.

К счастью, моя экзистенциальная потерянность продолжалась недолго: я внезапно обнаружил новую цель существования. Произошло это благодаря одному курьезному происшествию.

В начале мая я пристрастился совершать ночные прогулки по бульвару. Стал выходить из дома после одиннадцати, когда наступала полная темнота и на улице прекращалась какофония людских голосов. Медленно шагал между рядами деревьев, которые уже пахли новой жизнью и были готовы вот-вот перейти «на летнюю форму одежды», как говорил мой отец, восхищавшийся армейскими порядками. Брел до скамьи, что стояла на пересечении с переулком и освещалась одиноким фонарем; на лавочке отдыхал и шагал дальше, вплоть до набережной Амура. Там вдоволь дышал свежим воздухом – благодаря водорослям река иногда даже пахла морем, – потом поворачивал обратно и уже без остановок шел до дома. Далеко за полночь ложился в постель и мертвым сном спал до позднего утра.

Однажды вечером я вышел на улицу, чтобы совершить привычный моцион. Я благополучно преодолел треть пути, как вдруг меня остановила группа молодых людей весьма подозрительного вида.

– Не подскажешь, как дойти до ближайшего банка, приятель? – вполне вежливо спросил один юнец, выходя вперед и преграждая мне дорогу.

– Нет, – пробурчал я и осторожно обошел парня, чтобы идти дальше. Затылком я ощутил, как группа безмолвно развернулась и пошла вслед за мной.

– Правда не знаешь? – услышал я вкрадчивый голос у себя за спиной. – А нам показалось, что ты как раз идешь в банк.

– Нет, – еще раз буркнул я через плечо, испытывая приступ легкой паники: не требовалось иметь богатое воображение, чтобы понять, для чего бродяги вроде этих останавливают одиноких прохожих.

Я продолжал медленно двигаться в сторону реки, совершенно не представляя, что же следует делать дальше. Сейчас каждый неверный шаг грозил обернуться против меня. Если я побегу, юные бандиты бросятся следом, повалят наземь и затопчут до смерти, приблизив и без того недалекий конец. Если буду сохранять видимость спокойствия и неторопливо шествовать по бульвару, то могу выиграть время, но потом ребятки все равно захотят развития ситуации, и результат окажется столь же плачевный, как и при попытке к бегству. Разумнее всего сейчас было придерживаться освещенной местности и не давать отморозкам увести себя в одну из глухих улочек: там они меня точно «замочат», без вариантов.

Прогулочным шагом мы добрались до фонаря возле моей скамейки, и я остановился: решил, что больше не сделаю ни единого шага – если подыхать, то хоть не в кромешной темноте какой-нибудь подворотни.

Медленно-медленно, чтобы резким движением не спровоцировать преследователей на необдуманные поступки, я повернулся к ним лицом и неожиданно для самого себя громко сказал по-английски:

– So, what d’you want, little scoundrels?[1 - Ну, чего вам, маленькие мерзавцы? (англ.)]

– Не понял, – озадаченно проговорил предводитель банды. – Американец, что ли?

– Васян, не гони! – хохотнул один из группы. – Какой, на фиг, американец? Он же только что по-русски базарил.

– Ты че, цирк тут решил перед нами устроить? – снова обратился ко мне главный. Я с ужасом увидел, что в руке у него блеснуло лезвие ножа. В голосе же «Васяна» по-прежнему звучало скорее недоумение, нежели враждебность. – Давай завязывай с этим – мы парни серьезные.

– Listen, dude, Idon’tunderstandyou! – с ненаигранным отчаянием произнес я, мотая головой на манер голливудских киногероев и сокрушенно разводя руками. – Idon’tspeakRussian. Whatd’youwantfromme?! [2 - Слушай, чувак, я не понимаю тебя!.. Я не говорю по-русски. Что вам от меня нужно? (англ.)]

– Черт, а может, и правда иностранец? – высказал предположение тип, давеча критиковавший главаря. – Без акцента чешет, русские так не говорят.

Ободренный тем, что привел бандюков в замешательство, я решил перейти в «наступление» и без умолку затрещал по-английски, размахивая руками и по очереди обращаясь к каждому из стоявших вокруг меня.

Господи, если бы они только знали, из чего состояла моя речь: в ней был и знаменитый монолог Гамлета, и кусок из «Алисы в стране чудес», когда-то разученный для студенческого спектакля, и четверть рассказа Набокова «Знаки и символы». Я чувствовал, что должен оглоушить слушателей водопадом иноязычных текстов, чтобы у них затрещала голова, чтобы маленьким недоноскам захотелось плакать и они в страхе от меня разбежались. Я не имел права останавливаться: понимал, что если они перехватят инициативу, то мне несдобровать. Поэтому меня несло, несло потоком собственного красноречия.

И – о чудо! – мое импровизированное выступление произвело именно тот эффект, на который я рассчитывал. Один из юнцов не выдержал и подал голос:

– Слышь, Васян, это и вправду америкос. У него техасский диалект, я тебе реально говорю. Если бы он на британском базарил, я бы его с полпинка понял, а так только пару слов уловил. Типа он здесь турист и у него с собой нет бабла.

– Все ясно с ним, – зевнул «Васян», и лезвие скрылось в глубинах его кармана. – Не фиг нам с иностранцами связываться, головняка потом не оберешься. – Он повернулся ко мне. – Ладно, мужик, вали отсюда подобру-поздорову. Иди к себе в гостиницу и расскажи своим, как ты клево пообщался с реальными русскими пацанами…

Я сообразил, что меня проверяют: если бы после этих слов я как ни в чем не бывало пошел дальше, тут-то бы все и поняли, что я отчаянно блефую. Поэтому я посмотрел на предводителя банды, вопросительно подняв бровь, и недоумевающим тоном сказал:“What? Idon’tunderstand!”[3 - Что? Я не понимаю! (англ.)]

Тогда «Васян» обратился к знатоку классического британского наречия:

– Ну, умник, давай, поговори с ним, покажи, что ты умеешь.

– А че я ему скажу-то? – сразу стушевался тот.

– Ну, то и скажи, что пусть чешет домой, – с раздражением подсказал главарь. – Не до утра же мы с ним будем лясы точить!

– «Хэй, гоу хоум, мазафака американа!»[4 - Эй, иди домой, козел американский! (искаж. англ.)] – с грандиозным русским акцентом обратился ко мне местный толмач.

Ни один носитель английского языка в жизни бы не разобрал эту фразу, но в моих интересах было подыграть парню, поэтому я усмехнулся, подобно Арнольду Шварценеггеру поднял вверх большой палец руки и душевно сказал всей честной компании: “Solong, guys!”[5 - Пока, ребята! (англ.)]

Как я примчался домой, не помню. Зато отчетливо помню, что в ту ночь в моей душе вдруг зацвело буйным цветом желание жить. Видать, меня для того и столкнули лицом к лицу со смертью, поблескивающей на острие бандитского ножа, чтобы я вновь ощутил прелесть существования в материальном мире. Кто бы ни написал сценарий того памятного вечера – Бог ли, Вселенная, – автор «текста» добился своего.

Ко мне не просто вернулся вкус к жизни, но страстно захотелось, чтобы жизнь эта длилась вечно, вопреки неумолимому приговору врачей. У меня наконец-то появилась цель – найти способ полного избавления от неизлечимой болезни, и если современная медицина оказалась бессильна помочь, то необходимо было отыскать иной путь.

Новая цель оказалась настолько захватывающей, что мой мозг опять заработал в полную силу. Я стал бороздить просторы Интернета в поисках историй о том, как людям удавалось практически восстать из мертвых. Примеры чудесного выздоровления исчислялись сотнями, но все их можно было разделить на две группы.

К первой, самой многочисленной, относились рассказы людей, уверявших, что на пороге смерти вдруг обращались к Богу с отчаянной просьбой даровать им жизнь, после чего к ним полностью возвращалось здоровье. Наиболее трогательной из подобных историй было жизнеописание молодого священника, отца Дмитрия, который до принятия сана вел сугубо светскую жизнь, работал барменом и был бесконечно далек от церкви. Когда же в возрасте тридцати лет он вдруг узнал, что у него рак четвертой степени и жить осталось считанные недели, то вознес молитвы Всевышнему, пообещав, что, если останется в живых, проведет остаток дней в служении Ему. Господь откликнулся на молитвы несчастного, и с тех пор чудесным образом исцелившийся отец Дмитрий пылко и страстно выполняет свое обещание – говорят, прихожане в нем души не чают.

Однако то ли мое физическое состояние было не настолько плачевным, то ли я все-таки был неисправимым атеистом, но обращаться с молитвами к Богу, в которого не веришь, хотелось меньше всего. Намного более увлекательными показались рассказы о самоисцелении с помощью ментальных практик. На их изучение я потратил гораздо больше времени.

Конечно, приходилось разгребать тонны мусора и отбрасывать откровенный бред, чтобы найти крупицы разумных методов лечения. Но однажды я отыскал настоящий клад. Это было учение некой эстонской целительницы о причинах возникновения всевозможных болезней и способах их высвобождения из тела.

Одна глава была посвящена заболеваниям сосудов, и в ней я прочел подробную историю своего недуга – атеросклероза в экстремальной форме, когда жидкость в теле незаметно, день за днем замедляет свой ток и постепенно обращается в твердь: так подвижное море однажды превращается в незыблемую меловую скалу, становясь бывшей жизнью.

Я с замиранием сердца читал текст и, подобно «человеку-дереву» на картине Босха, мысленно наблюдал за распадом собственной оболочки, все больше осознавая, как именно мой организм пришел к нынешнему состоянию.

Несомненно, самую весомую роль в развитии моей болезни сыграл отец с его жестким «казарменным» мышлением. Родитель годами боролся с природной гибкостью ума, доставшейся мне от матери, с текучим воображением, столь естественным для меня в детстве, и в результате я стал думать тяжело и неповоротливо, совсем как он. Со временем мышление у меня все больше закостеневало, из него стремительно уходила человеческая влага, и в один день мои иссохшие, неподвижные мысли начали материализоваться, превращаясь в известковые отложения на стенках кровеносных сосудов.

Я тихо и незаметно тупел, и точно так же, тихо и незаметно, развивался мой недуг, до поры до времени ничем не проявляя себя вовне. Когда же Сун Лимин и Ван Хунцзюнь попытались пробудить мою атрофированную способность мыслить творчески, очистить сознание от заштампованных идей и представлений, болезнь внутри меня взбунтовалась: как же, ведь я осмелился поставить под угрозу само ее существование в моем теле! Она отомстила мне за своеволие жесточайшей болью, а заодно на время обездвижила руки и ноги, чтобы я знал, кто в этом умирающем организме главный…

Я пребывал в таком возбуждении от прочитанного, что готов был тут же рвануть в Прибалтику или куда угодно, туда, где жила целительница – автор грандиозной книги. Я уже стал мечтать о том, как она будет меня учить сражаться с болезнью или даже сама ее излечит, однако судьба мне припасла очередной удар.

Из справки в Википедии я узнал, что гениальная эстонка еще в начале века покинула этот мир. Произошло это при трагических обстоятельствах: автобус, в котором она ехала на благотворительную лекцию в больнице, случайно перевернулся и упал в море.

Это известие сильно меня опечалило и временно выбило из колеи, но путь к спасению все-таки был намечен: я решил, что должен любой ценой отыскать доктора, способного сохранить мне жизнь. Я уже был в достаточной степени даосом, чтобы озадачить поисками волшебного врача Вселенную и ее неизменного агента – Всемирную Паутину. Во мне нарастала уверенность, что с такими помощниками за плечами рано или поздно добьюсь своего.

Виртуальный мир явно не испытывал недостатка в знахарях и хилерах. Сеть кишела персональными страницами врачевателей всех мастей, была забита миллионами объявлений об услугах шарлатанов, обещавших исцеление от всех болезней, включая рак и рассеянный склероз. Одному Богу известно, как среди них можно было найти настоящего целителя, чтобы безоглядно вручить ему единственное, до обидного уязвимое и такое смертное тело. Оставалось полагаться на удачу, верить в то, что сердце не ошибется и вовремя даст понять: вот он, твой счастливый час.

И этот час настал. Однажды я довольно безучастно проглядывал очередной сайт «лучших лекарей мира», как вдруг «споткнулся» о взгляд одного мужчины на фотографии. Темные зрачки его глаз-щелей словно буравили меня насквозь – я почувствовал, как сердце екнуло и на долю секунду остановилось. Еще ничего не зная об этом человеке, тем не менее я уже знал главное: это он, мой чудо-целитель, я его нашел!

На меня смотрел немолодой мужчина с монгольскими чертами лица. Казалось, оно было иссушено всеми степными ветрами, а покрасневшая кожа на широких скулах напоминала пергамент. Широко посаженные глаза в обрамлении тяжелых век были похожи на двух рыб немного разного размера. Рыбьи «головы» разделяла толстая носовая перегородка, а «хвосты», образованные кожей верхнего века, были загнуты кверху и прикасались кончиками к краям все еще густых бровей мужчины.

В сравнении с массивными пылающими щеками и крупным носом его рот выглядел маловатым, а мягкие очертания губ странно контрастировали с резким и даже суровым рисунком лица. Впрочем, щетина над верхней губой и по контуру широкого подбородка восполняла недостаток мужественности в нижней части лица и делала образ человека гармоничным и завершенным.

Из текста под фотографией я узнал, что зовут его Абармид Ашатаев[6 - На бурятском языке это имя означает «Запредельный, сын Всепомогающего».], что он потомственный сибирский шаман родом из Бурятии, а ныне практикующий целитель в Иволгинском дацане – буддистском монастыре под Улан-Удэ. После сухих сведений о том, что на счету Ашатаева сотни исцеленных людей, включая безнадежно больных, указывались контактные данные врача – его сотовый телефон и электронный адрес.

Из опасения случайно закрыть страницу и никогда ее больше не найти, я скопировал адрес Абармида и тут же послал ему сообщение с вопросом, возьмется ли он излечить мое «эксклюзивное» заболевание. Ответ пришел почти сразу – в нем целитель просил меня выслать вразумительное фото, на котором хорошо видны глаза. Я немедленно выполнил его просьбу, после чего последовало молчание, невероятно меня встревожившее: неужели отсутствие очередного письма означало отказ?

Несколько часов я пребывал в самом взвинченном состоянии ума и тела, как вдруг получил от Абармида ответ: «Затрудняюсь сказать наверняка, от меня скрыта часть информации по поводу тебя. Чтобы принять какое-то решение, потребуется твое личное присутствие».

Обрадованный тем, что целитель хотя бы не дал мне от ворот поворот, я поспешил написать, что готов приехать в любое время. «Отлично! – последовал ответ. – Тогда собирай чемоданы – и добро пожаловать в Индию!»

Глава вторая

Самолет, летящий в Гонконг, целый час находился в зоне атмосферного неспокойствия. Я сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники, и небезосновательно полагал, что мой третий в жизни перелет может оказаться последним: машину швыряло из стороны в сторону, мы то и дело проваливались в воздушные ямы – туманную бездну, где исчезал даже звук ревущих двигателей.

Пилот просил по громкой связи не сеять в салоне панику, стюардессы со встревоженными лицами носились в проходах, умоляя пассажиров оставаться пристегнутыми, и, если очередное падение было особенно затяжным, женщины на задних рядах принимались громко визжать – словом, налицо были все признаки неминуемого крушения. Когда же, вопреки дурным предчувствиям, мы приземлились в аэропорту, у меня было ощущение, что я вернулся с того света.

К счастью, воздушное пространство от Гонконга до Нью-Дели оказалось более дружелюбным. Полчаса недоверчивого наблюдения за полетом «Боинга» – и я наконец расслабился, даже с удовольствием отведал индийскую пищу яркого-желтого окраса – ее предложил темнокожий бортпроводник в индусском облачении.

После обеда с бокалом терпкого вина я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Впереди было несколько часов монотонного перелета, поэтому я мог спокойно попрощаться с тем, что оставил за спиной.

Прошлое уносилось от меня со сверхзвуковой скоростью, и на сей раз безвозвратно: я собственноручно отрезал себе все пути к возвращению домой. Родная страна отторгла меня легко и безболезненно, как будто решила, что если гражданин все равно обречен на умирание, то какая разница, где он это сделает. Впрочем, обо всем по порядку…

В одном из писем Абармид написал, что сроки лечения предугадать нельзя, поэтому, возможно, мне придется прожить в Индии несколько месяцев. Это поставило меня перед нелегким выбором: либо вообще отказаться от исцеления и медленно умирать дома, либо радикально решить проблему с отцом, навсегда оставив его в заведении для душевнобольных. После мучительных раздумий я отправился в «санаторий» – повидать старика и уже на месте определиться с тем, что делать дальше.

Отец пребывал в полном помрачении сознания: лежал овощем, уставившись в потолок невидящим оком, и никак не реагировал на мое присутствие. Сестра сообщила, что в таком состоянии он уже неделю и врач не спешит делать утешительных прогнозов на его счет. Я про себя вздохнул с облегчением: подобное положение дел значительно облегчало мне участь.

Я направился прямо в офис к директору и без лишних слов попросил оставить отца вплоть до его кончины, а в качестве оплаты предложил целиком переписать его пенсию на счет заведения. Пенсионных денег с избытком хватало на ежемесячное содержание пациента, поэтому глава «санатория» легко дал на это согласие.

Правда, покраснев, добавил, что необходимо заранее внести пятьдесят тысяч на организацию похорон – в случае моего отсутствия на момент смерти отца. Но тут же, махая ручками, сделал оговорку: дескать, если я сам проведу обряд захоронения, то, разумеется, сумму мне вернут в полном объеме.

Скрывая раздражение на очередное вымогательство застенчивого директора, я пообещал занести ему деньги вместе с пенсионными документами.

Далее неизбежно вставал вопрос о моих личных финансах. Оставшихся средств было явно недостаточно, чтобы прожить несколько месяцев пусть и в дешевой, но все-таки чужой стране, где у меня не было ни работы, ни друзей. Как настоящий шаман, Ашатаев отказался брать деньги за лечение, но сказал, что нам придется помотаться по разным штатам – соответственно, расходы на его содержание целиком ложились на меня.

Тратить время на то, чтобы каким-то образом раздобыть приличную сумму, у меня не было: в моем положении каждая неделя была на счету. Оставался единственный выход – продать жилье и поселиться в Индии. На вырученные средства я смогу несколько лет вести вполне безбедную жизнь в каком-нибудь провинциальном городке – даже при полном отсутствии работы. А за это время я уж точно найду способ заработать себе на кусок чапати [7 - Индийский плоский хлеб, напоминающий по вкусу лаваш.].

Прокрутив в голове имевшиеся в моем распоряжении немногочисленные варианты, я обратился в агентство с просьбой выставить квартиру на продажу. Пока мне подыскивали покупателя, я потихоньку продавал за бесценок мебель (так, беднякам на дачу), очищал отцовскую «берлогу» и другие комнаты от хлама и остервенело таскал его на помойку. В один день я умудрился забить старьем все три контейнера во дворе, так что дворнику-узбеку стало некуда складывать уличный мусор. В сердцах он крикнул мне вдогонку: «Шакал хренов!» и прибавил еще пару слов на своем певучем наречии.

Совесть не позволила мне вынести на свалку и книги, поэтому я разложил их стопками на окнах в подъезде – кому-нибудь да пригодятся. Правда, у меня не хватило духа расстаться со старым альбомом венецианских картин: это была единственная ниточка, что связывала меня с матерью, детством и моей пронзительной мечтой о городе посреди моря.

Однажды вечером я уселся на истертый пол посреди опустевшей гостиной, наугад открыл альбом – и заплакал от невыразимой тоски, вдруг сдавившей мне горло и сердце. Я рыдал молча, без слез, но тем горше казалась промелькнувшая жизнь, которой у меня по большому счету и не было, тем страшнее становилась мысль, что я могу умереть, так и не узнав настоящей жизни, не попробовав на вкус истинного счастья. Пожалуй, это был самый печальный из тех последних дней, что я провел в родном доме.

А потом наступило успокоение, и вместе с ним равнодушие ко всему, что я оставлял позади. Без каких-либо эмоций я подписал в конце августа договор на передачу жилья новому владельцу и в состоянии той же чувственной анестезии приобрел билет до Нью-Дели.

К отцу я так больше и не наведался – блудный сын, растративший и распродавший все родительское наследство, убегал тайком, не сказав напоследок «прости и прощай».

Ранним сентябрьским утром я навсегда покинул Россию. Меня провожали только деревья во дворе – они небрежно помахали мне вслед чуть пожелтевшими верхушками и снова погрузились в прозрачный осенний сон. В аэропорт я приехал с чемоданом в руках, рюкзаком за плечами и абсолютной пустотой в душе и сердце.

***

Когда мы прилетели в индийскую столицу, было уже далеко за полночь. Работники терминала напоминали сонных мух: они страшно тормозили очередь иностранцев, жаждавших поскорее пройти иммиграционные процедуры и выбраться в город. Толстая индианка на паспортном контроле долго сличала мое лицо с фотографией на визе и наконец спросила с недоумением:

– Это вообще Вы?

– С утра был я, – попытался я пошутить. – А что, совсем на себя не похож? Неужели так постарел, пока летел?

Женщина не отреагировала на шутку и, вслух прочтя по слогам имя в паспорте, серьезно переспросила:

– Это точно Вы?

– Разумеется – кто ж еще? – воскликнул я, уже слегка раздраженно.

Толстуха с сомнением пожала плечами и передала документы в следующее окно. Там я опять завис, потому что на въездном листе вместо городского адреса написал просто “hotel”: так надоумил сделать Абармид, в день моего вылета еще не решивший, где именно мы остановимся в Нью-Дели. Людей в форме не впечатлило ни официальное приглашение, состряпанное по просьбе Ашатаева какой-то буддистской организацией, ни наличие в моем паспорте годичной визы.

– Сэр, в каком отеле Вы собираетесь остановиться? – в двадцатый раз вопрошает инспектор иммиграционной службы. – Просто скажите название.

– Я не знаю названия, – в двадцатый раз пытаюсь ему объяснить. – Мой гид лично отвезет меня в гостиницу.

– Позвоните гиду, пусть скажет, – флегматично предлагает этот зануда.

– Я не знаю его номера, но он точно здесь, в зале прибытия, встречает меня, – говорю как можно спокойнее, хотя ощущаю, что начинаю закипать.

– Если он в зале прибытия, пусть подойдет сюда, – советует инспектор и, следуя только ему ведомой логике, добавляет: – Позвоните ему.

– Но у меня же нет его телефона, – вежливо повторяю я, чувствуя, что наш в высшей степени непродуктивный диалог доведет меня до истерики.

Я уже собирался броситься перед непробиваемым индийцем на колени, умоляя поверить мне на слово, как вдруг у металлической стойки, за которой маячила вожделенная свобода, увидел знакомое лицо: это был Ашатаев собственной персоной!

Он быстро подошел к инспектору и, указав на меня рукой, сказал несколько слов на хинди. Тот лениво кивнул в ответ, украсил мой паспорт штампом и небрежным жестом отпустил на все четыре стороны.

– Спасибо тебе, о избавитель! – с чувством воскликнул я, не веря, что все позади. – Как ты догадался, что меня нужно спасать из лап этих истуканов? Если бы не ты, я бы здесь точно застрял до утра!

– Не знаю, как догадался, – пожал плечами Абармид, указывая путь к эскалатору. – Меня будто током ударило: нужно бежать к иммиграционным стойкам. Зачем – не знаю, но нужно. Когда тебя накрывает информация, надо действовать. Любой шаман так поступает.

Встав на бегущую лестницу, мы поплыли вверх. Ашатаев стоял ступенькой выше, и я успел его разглядеть с головы до пят. Это был коренастый мужчина, лет пятидесяти на вид, но одному богу известно, сколько ему исполнилось на самом деле. Я давно убедился, что возраст магов и целителей почти невозможно определить по внешности, и отсутствие седых волос на голове моего гида еще ни о чем не говорило.

Одежда его отличалась крайней простотой: поверх коричневых мешковатых штанов болталась традиционная индийская рубашка из ярко-оранжевой ткани, на ногах были сланцы. На принадлежность к шаманизму указывал лишь амулет, состоявший из двух блестящих пластин: из-под золотого диска выглядывал серебряный, побольше размером; пластины были сцеплены черным шнуром, висящим на шее.

По мере того как мы поднимались выше, глазам все больше открывалось пространство верхнего помещения – и наконец я увидел его целиком. Одну стену усеивали плоские «бусины» из полупрозрачного янтаря – каждая была, наверное, полметра в диаметре. Поверх этой россыпи драгоценных камней красовались объемные изображений ладоней величиной в человеческий рост. Пальцы исполинских рук, сделанных из матового серебра, были сложены в какие-то хитроумные комбинации и напоминали танцевальные движения из индийских фильмов моего детства.

– Что это? – воскликнул я, впечатленный размерами «панно» в зале аэропорта.

– Это мудры[8 - Выразительные жесты рук, которые составляют неотъемлемую часть индийского классического танца, йоги и изобразительного искусства. Считается, что они направляют природные силы, способствуют развитию духа, расширяют сознание и помогают достичь материального благополучия, так как усиливают поток энергии в теле.], – отозвался Абармид само собой разумеющимся тоном.

– Правда? – Я сконфуженно почесал голову. – А что такое «мудры»?

– Вон иди почитай, – предложил Абармид, указывая на щит рядом с информационной стойкой. – Специально для иностранцев написали, чтоб тупицами себя не чувствовали. А я пока схожу заберу с ленты твою поклажу.

– Ага, давай, спасибо! – обрадовался я и побежал к щиту, но на полпути остановился и хлопнул себя по лбу: черт, я ведь не только забыл дать помощнику корешок с номером багажа, но даже не описал ему свой чемодан.