banner banner banner
Паноптикум
Паноптикум
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Паноптикум

скачать книгу бесплатно


– А что не так? Они как бы с нами в одном подъезде живут.

– Это да.

Дима моет руки и проходит на кухню, там пахнет чем-то вкусным, но немного кастрюльным. Он садится за стол, а Вика выставляет перед ним глиняный горшочек с чем-то, что она называет жульеном, но этот жульен имеет внутри кубики картофеля, что как бы намекает на определенные поправки в рецепте этого блюда, что были внесены в него креативным умом его смекалистой женушки, которая представляет из себя того еще кулинара… М-да уж!

Дима ест и слушает жену, что пребывает в хорошем расположении духа. Чего это она? Вика рассказывает ему про курьезные случаи с работы своей подруги, которая трудится в местном баре официанткой. «Сто лет со мной так не общалась, что на нее нашло?» – думает Дима, а потом понимает, потому что жена принимается заигрывающе на него поглядывать, а еще выставляет зад, когда наклоняется за чем-то-там, что в итоге даже и не поднимает, ибо ничего и не было. «Вот это уже серьезно», – понимает Дмитрий и принимается есть горячую картошку с плавленым сыром и грибами, думая о том, как оно все пройдет.

А прошло не очень. Губы у Вики были распухшими и безвкусными, а сам секс пах разогретой смазкой, резиной и чем-то кислым. Дима трахал ее сзади, одним глазом глядя на ее колышущийся зад, а другим на включенный ящик, лицезрея кулинарное шоу, в котором кучка фриков готовила огромную пиццу, ссыпая туда разную всячину. Во время секса он почти ничего не чувствовал и сам не заметил, как приблизилась эякуляция, тогда он немного простонал и понял, что вот-вот кончит, но прошло совсем мало времени, минут шесть-семь от силы, и Вика явно еще не получила все то, что хотела, но он не мог сдержаться, ибо было что-то не так с его нервной системой, и он резко кончил, даже не заметив оргазма. Вика поняла, что он «все», только когда он вытащил из нее свой конец и издал виноватый вздох. Она какое-то время полежала, а потом двинула в ванную комнату. Никто не проронил ни слова.

Через час они забрали детей. Виталя Гарпов, важный и деловитый, возвышенный чувством собственного достоинства и превосходства, задержал Диму с Викой минут на двадцать у себя дома жизнеутверждающими россказнями о добыче, фасовке и распространении купюр. Племяша Гарповых бегал туда-сюда и кричал что-то про компьютерную игру, в которой он убил целую тысячу инопланетных захватчиков, защищая нашу планету, а плоский, колоссальных размеров ящик, что висел на стене, в унисон с голоском племяши вырисовывал военные истребители – гордость нашей страны, и все было тут пропитано комнатно-милитаристским духом, а в разговоре Виталия Гарпова чувствовалась глупость роботизированных системных элементов. Виталий боялся мирового гегемона, даже не подозревая, что им была не какая-то там страна, а кое-что другое, что питало ящики, телефоны, тостеры, компьютеры, холодильники, стиральные машинки, микроволновки и прочие установки, излучатели, приборы, ЭВМ и всякие транзисторы. Он ничего об этом не знал. Даже не подозревал.

Когда Дима сидел у себя дома в спальне и, изучая висевший на стене ковер, вспоминал о том, как гостил у Аркадия и тот на примере своего собственного настенного ковра объяснял ему устройство многовселенного мира, раздался звонок домашнего стационарного телефона. Он уже сто лет не слышал, как звонит этот телефон. Поначалу даже не узнал эту коммунальную трель. Дима с Викой давно уже хотели отключить этот телефон, чтобы не платить за него деньги, но постоянно забывали об этом. Телефон стоял тут, в спальне, на прикроватной тумбе. Он был белым, как мрамор в туалете. Трубка ждала прикосновения к уху Димы, и он снял ее.

– Алло? – обратился Дима с вопросительной интонацией к невидимому собеседнику, что был по ту сторону. – Кто это?

– Привет, приятель, – ответил ему низкий басовитый голос.

– Кто это? – повторил свой вопрос Дима, ощущая неприятную зыбкость в ногах.

– Мне сказали, что тебя уведомили о том, что я сегодня позвоню.

– Но…

– У нас все под контролем, парень. Я выполню свою часть сделки.

– О чем вы говорите? Какая сделка? Вы кому звоните вообще?

– Ты стал много всего забывать в последнее время, как я слышал. Видимо, и меня забыл, да? Ну ничего, мы еще увидимся, и ты обязательно меня припомнишь.

– Я вас не знаю.

– Ты уже ощутил это?

– Ощутил что?! – Дима едва сдерживает крик.

– Э-ЛЕК-ТРИ-ЧЕСТ-ВО, – говорит по слогам неизвестный и кладет трубку.

5

Дима прошелся по хаосу, выискивая ту самую тропу, которая могла бы вернуть его в начало двухтысячных, в село Калиновку, где были проведены часы, минуты и секунды его далекого детства, что в конце было завернуто, отброшено и заменено новой реальностью. Этой ночью Дима возвысился над обывательским восприятием мира: он узрел невероятной сложности и красоты структуру – ее ему показал Аркадий; предметом объяснения был ворсяной ковер, висевший на стенке барачной комнатушки. Там же еще были и картины в стиле барокко – они донельзя нелепо смотрелись на грязных замусоленных стенах. Это были изображения людей, закутанных то ли в шторы, то ли в простыни. Они тянули руки, а ноги чуть поджимали.

Снаружи барак был обветрен – в город приходила осень, быстро ступая по еще недавно зеленой траве костлявыми ногами смерти. Косы были заточены уже и скоро принялись реализовываться, исполнять свою функцию. Пошла жатва, и из-под срезанных колосьев стали видны головки детей кукурузы, они прорезались через желтое полотно, показывая миру еще едва очерченные, но уже злые лица.

– Видишь этот ковер? – спрашивал у Димы Аркадий.

– Да, вижу.

Аркадий приближается к ковру и отрывает от него одну красную ворсинку, затем подносит ее на указательном пальце, как блюдо на подносе, к лицу Димы.

– Таких ворсинок на ковре огромное множество, так вот представь, что эта ворсинка – это наша колоссальных размеров вселенная. Затем посмотри на ковер и подумай о том, сколько еще в мире есть разных вселенных. А после представь, что ковер этот не плоский, а объемный, и вовсе и не ковер это даже, а огромная ячеистая структура, похожая на улей.

– Улей?

– Да. Там множество сот.

– А кто же пчелы в этом улье?

– Этого я, брат, не знаю, хотя и слышал пару историй.

– Каких историй?

Аркадий ничего не отвечает. Об этом нельзя говорить вслух.

«Слиться бы с потоком листьев мне», – подумал Дима, ступая по тропке. Нарочито громкий звук вороньего крика ударил его по ушам, прочистил нос, просвежил. Сбоку от тропки покоилась освежеванная туша оленя. Кусочек бы взять, поесть. Да нет же, тут уже полно падальщиков. А еще кресты на деревянных срубах, что раскинулись по холмам, смущали его. Казалось, что нельзя грешить, пока кресты в зоне видимости. Свой крест он тащил на спине, чтобы не видеть его, но быть под охраной его. Это было глупо и как-то связано с его склонностью к обсессиям.

Врач, когда осматривал глаза Димы, сделал вывод, что они смотрят совсем не туда, куда надо. Прописали очки, но те не помогли – стало только хуже. Образы все расплылись, и узоры линий, что очерчивают границы предметов, превратились в ехидные ухмылки безлицых глоток. Он оставил очки здоровому псу, что караулил кого-то у соседнего подъезда уже на протяжении недели. Пес их съел и довольно ухнулся на лавку. Алкашонок, что проползал мимо, разогретый и смазанный небольшой чекушкой, крайне опешил от такого зрелища. Он подумал, что ему это привиделось, и стал молиться. Слова, полившиеся с его губ, были пропитаны терпким и неприятным запахом, спертым водочным амбре – самым страшным запахом, что могут почувствовать маленькие дети, когда их едва волочащие ноги отцы приходят домой спустя много времени после заката солнца.

Калиновка притаилась за цепью холмов, за их выпуклыми звеньями и заборами. Село это было все пожелтевшее, выдержанное в сепии или попросту залитое янтарем. Холодный желтый свет висел в уличном воздухе почти не имеющей плотности субстанцией. Дима пошел через этот свет, вторгаясь в него незваным гостем. Проходя через свет, Дима преломился, произошла рефракция, и он стал немного другим. Но кто стал, кто стал?

Косяк кистеперых рыб проплыл мимо него донельзя вальяжно. Мистика их синеватых тел отдавала глубоководными мифами и эхом некогда живых существ, что даже не знали о существовании суши, ибо не было тогда суши и не было неба. Было море, огромный океан, который являл собой более упорядоченную и компактную предтечу теперешнего мира. Сила хаоса никого не оставляет таким, каким он был. Мир тоже подвластен этому закону. Так и появилась суша – злокачественный нарост, порожденный болезнью энтропии. Рыбы выползли на землю и преломились, мутировали. Их легким пришлось привыкнуть к воздуху, к этой жесткой шершавой атмосфере. Они прошли через мучения. Бессмысленные мучения.

Здание элеватора – ветхого красноватого зернохранилища – было облупцовано и напоминало ствол дряхлого и больного дерева, чья кора облезает, как кожа человека, что получил смертельную дозу радиации. Из куч земли, что раскинулись и расхолмились, возвысились и нахохлились тут и там возле элеватора, торчали пугающие своей крестообразностью пугала. Они были в шляпах и в обрывках матерчатых полотен. Ветошь покачивалась, меняя границы силуэтов, делая их немного живыми.

Когда-то Калиновка была тем местом, где он проводил каждое свое лето, но теперь он знал, что возвращаться сюда можно лишь во снах. Ведь если бы он попробовал приехать сюда в реальности, то не нашел бы здесь ничего, кроме разбитых и выцветших витражей прошлого. Он был здесь уже несколько раз с того самого момента, как нашел ту самую тропку, однако ни разу он еще не проникал внутрь Калиновки, не проходил дальше невидимой, но ощутимой границы.

– Давно тебя не было видно тут, – прогнусавил какой-то голос, выползая из окна маленького деревенского дома.

Дима обернулся и увидел невысокого мужчину с закопченным лицом. Мужчина выглядывал из раскрытого окна.

– Дядя Лейбниц? – спросил он, удивляясь.

– «Дядя Лейбниц», – повторил за ним мужчина, пародируя голос Димы, щуря глаза через линзы небольших аккуратных очков. – Да, это я.

– Сколько же лет я тебя не видел. – Дима двинулся к дому, огибая небольшие кусты перезрелых ягод.

– Да вроде виделись надысь, – пожал плечами мужчина, потирая рукой шею.

– Как ты тут поживаешь? – Дима приблизился к окну и заглянул внутрь. Его глазам открылось квадратное убранство комнаты, в которой находился Лейбниц. Все там было не так, как прежде.

– Очень даже неплохо. Занимаюсь различными экспериментами.

– Экспериментами?

– Да, – Лейбниц чуть кривит свои усы, показывая значимость той работы, которой он занимается. – Я в результате долгого и кропотливого труда, что стоил мне целую ванну пота, создал нечто, работающее по принципу Максвелла.

– Что еще за принцип Максвелла?

– О, это старый добрый парадокс из мира физических экспериментов, разнообразных опытов и некоторых чудных изысканий…

– Ну так, а если ближе к делу? – Дима замечает, что дядя Лейбниц весь как-то уходит в себя, в область воображаемых далей.

– Максвелл предположил, что если создать такой прибор, в котором некто невидимый и бестелесный сможет силой мысли заставлять молекулы разных температур танцевать, то получится что-то вроде нагревательной плиты, которая не будет требовать энергии, понимаешь?

– Вроде бы да…

– Я создал подобное устройство. Оно у меня на кухне стоит. Хочешь посмотреть? Заодно и чаю попьешь.

– В принципе, почему бы и нет, – Дима соглашается, но чувствует какой-то подвох. Ему немного страшно заходить в гости к дяде Лейбницу, ведь он привык навещать его совсем в ином месте. Правда, он давно там не был, но не мог ведь старик переехать оттуда.

Дима обогнул дом и вышел к крыльцу. Старый древесный материал был покрыт плесневелой корочкой, подвержен зеленому гниению и последующему распаду. Связи между молекулами нарушились, точно похерились и проржавели цепи, державшие за ноги рабов, чьи головы были наклонены таким образом, что лица становились параллельны грубой земле, которая впитала уже столько крови, что можно было бы создать целое море, глубокое и просторное, как возведенный в квадрат Байкал.

Дверь, потрепанная шершавыми ветрами, приотворилась, и силуэт дядюшки Лейбница воссиял в проеме, точно это был апостол или пророк. Такие ассоциации, появившиеся в голове у Димы, снова напомнили ему о месте, где он видел дядю Лейбница последний раз.

– Проходи, милый гость, – сказал старичок, делая широкий жест правой рукой.

Дима зашел внутрь дома. Яркость освещения сразу убавилась, все притемнилось и притаилось. Лейбниц провел Диму на кухню и любезно пододвинул к нему стул.

– Спинка у стула откидывается на такой уровень, на какой тебе будет удобно, – сказал ему его дядя, садясь напротив Димы за стол на другой стул. – Там, сбоку, есть специальное колесико, с помощью него можно менять угол наклона спинки.

– Ты сам все это соорудил? – спросил Дима, имея в виду не столько даже стул, сколько другие странные предметы, находившиеся на кухне у Лейбница.

– Мне немного помогли кантовитяне.

– Кантовитяне? – Дима чуть подался вперед, облокотившись локтями на плоский прямоугольник белого стола. – Кто это такие?

– Ты же помнишь, что произошло тогда, одиннадцать лет назад? Ты еще в тот год женился. – Дядя Лейбниц почесал свою черную, с сединою на кончиках волосков бровь, почему-то глядя куда-то вниз. – В том году они явились сюда, и ничего уже не было прежним.

– Я помню тот свет. Зеленый свет. – Дима даже чуть прикрыл глаза. Та вспышка света, что пролился водопадом из огромного космического кувшина, до сих пор стояла у него перед глазами. Порой ночью, когда сон и явь становились так близки друг к другу, что мозг его оказывался сразу и тут и там, он видел, как свет этот проникал сквозь ставни домов, заползал в зазоры меж досок, затекал в дымоходы и прыгал в открытые окна. Свет добирался до людей и менял их. Мало было тех, кто потом проснулся прежним.

– Да, зато теперь тут все порой желтым туманом залито, – заметил старик.

– Да, я видел его. Откуда он?

– Дует с востока.

– А что там, на востоке?

– Заводы там какие-то. Они строят все и строят.

– Кто строит?

– Люди. Наши с тобой соотечественники.

Дима услышал тихий шум, похожий на шелест листьев в воде, и огляделся. На небольшой, похожей на ящик плите грелся чайник.

– Ты включил его еще до того, как я вошел в дом? – спросил Дима, показывая на чайник.

– Нет. Плита сама включилась. Я же говорил тебе, что это такое совершенно новое изобретение.

– Как же оно понимает, когда ему включаться?

– Я могу подавать этой плите мысленные сигналы.

– Огня не видно совсем. Плита электрическая?

– Нет, я бы так не сказал. Там все несколько сложнее. У этой плиты нагревание идет за счет танца молекул, я же тебе говорил.

– И много у тебя тут таких изобретений?

– Ну конечно! – Дядя Лейбниц несколько оживился, грустная пелена исчезла из его глаз, и те засияли из-под маленьких очков вспышками сверхновых. – У меня теперь совершенно новый котел отопления! Он греет воду благодаря индукционному двигателю, который создает локальное магнитное поле. Также в ванной есть два полотенцесушителя со встроенными ионизаторами. А в зале можно расположиться на удобном левитирующем кресле. В общем, тут много всего такого…

– Ты же был обычным фермером, верно?

– Да, но в технике тоже разбирался немного, еще в начале восьмидесятых успел пару лет на комбайне поработать.

– Но ничего подобного ты раньше ведь не изобретал, верно?

– Пожалуй, что так. – Лейбниц поднялся, снял с плиты закипевший чайник и разлил кипяток по кружкам, в которые затем поместил металлические шарики с ручками. В шариках была заварка. – Ты есть хочешь? – спросил он у Димы.

– Да, я бы перекусил немного.

– У меня есть прекрасная лазанья.

Лазанья довольно быстро разогрелась в микроволновке. Та тоже была сделана Лейбницем. Еду она грела быстро, а когда заканчивала свою работу, то говорила веселым и задорным голоском уровень температуры блюда. Удобно, однако.

– А ты один здесь живешь? – спросил Дима, поддевая вилкой лазанью.

– Один, – грустно кивнул Лейбниц.

– Не скучно?

– Временами скучновато бывает, тогда я хожу в гости к Лидии, помнишь ее?

– Да. – Пухлые маленькие пирожки, зелено-синее платье, сканворды на столике в беседке, кот Гриша, загорелые руки, имеющие пигментные пятна, собранные в пучок волосы, серые глаза, забавная внучка Лиза, футболка со Скуби-Ду, игрушечная лягушка. Лягушка была смешной. – А что с Лизой стало?

– Ее родители забрали. Больше я о ней ничего не знаю. Живет теперь где-то там, в Полигоне.

– Полигон?

– Я так называю это место. Ведь это все, по сути своей, экспериментальный полигон, где люди – подопытные зверьки в виварии. Нам дали технологии, нам дали новые руки. Они хотят посмотреть на то, что из этого получится. Это все равно что если бы мы смогли загрузить в головы муравьям или термитам, которые принципиально отличны от нас и имеют коллективный разум, общую и специальные теории относительности Эйнштейна, законы термодинамики, теорию эволюции и естественного отбора… Хотя я в этом плане тоже немного муравей, ведь раньше я ничего такого и знать не знал… разве что в общих чертах.

Лазанья была вкусной, а холодильник немного светился, Дима это только сейчас заметил. В кухне все было на своем месте, плотно зафиксировано и расставлено – границы предметов были выведены большим лекалом.

– Я не заметил на улицах людей, – замечает Дима, – только косяк рыб проплыл, точно мы и не на суше вовсе.

– Большинство перебралось в Полигон, а здесь, в Калиновке, осталось не так много народу. В основном старики вроде меня и еще кое-кто.

– Кто же?