Жизнь, которуя Я не Выбирал. Как чужие ожидания становятся твоей судьбой

Роман Савищев

Жизнь, которуя Я не Выбирал. Как чужие ожидания становятся твоей судьбой

От автора

Эта книга предлагает посмотреть на решения, из которых складывается жизнь, и попробовать отделить собственный выбор от привычки соглашаться с обстоятельствами и ожиданиями окружающих.

Её цель — не убедить читателя отказаться от семьи, работы, отношений или принятых обязательств. Осознание того, что какое-то решение было принято без настоящего желания, ещё не означает, что его необходимо немедленно отменять.

Любые значимые перемены требуют оценки возможных последствий, в том числе финансовых, правовых и личных. Упражнения и размышления в книге не заменяют индивидуальную консультацию специалиста.

Описанные истории собирательны, отдельные детали изменены. При подготовке рукописи применялись современные средства обработки и организации текста. Окончательные выводы и изложенная позиция принадлежат автору.

Эссе 1. Жизнь, которую я не выбирал

Дача, которую он не хотел

Крыша текла в двух местах, и он попросил приехать в субботу, потому что вдвоём быстрее. Я приехал к девяти, мы разложили лестницу, и первые полчаса говорили только про то, где брать доску и сколько стоит саморез. Потом он сел на перевёрнутое ведро, закурил и сказал: я эту дачу не хотел. Сказал без жалобы, скорее как сообщают погоду. За забором сосед рубил что-то топором, и звук шёл с паузами, как метроном, и в этих паузах было слышно, как далеко проходит электричка.

Дачу он взял девять лет назад, и тогда это было «на время». Участки раздавали по смешной цене, дом стоял пустой, а он как раз получил деньги с объекта и не знал, куда их деть. Он говорит: я думал, продам через год, когда подорожает. Я спрашиваю, почему не продал. Он говорит: а зачем, привыкли. И добавляет, что дети выросли на этой даче, и теперь продавать как-то неловко, как будто отбираешь у них лето.

Он показывает участок: теплица, которую он не хотел строить, качели, которые сварил сам, потому что магазинные дорогие. Всё сделано хорошо. Он хороший хозяин, и это видно по мелочам: каждый ящик с инструментом подписан, шланг смотан ровно, у калитки стоит банка с гвоздями, рассортированными по длине. Я думаю о том, что человек, который так старается, вряд ли ненавидит место. Он просто никогда не спрашивал, хочет ли он здесь быть. Он наливает чай в железные кружки, и мы пьём его на веранде, где пахнет старой краской и немного сыростью. Он говорит: тут хорошо в июне. В июне действительно хорошо: сирень, воздух, тишина, и даже электричка не мешает. Он говорит это так, будто оправдывается перед кем-то, и я понимаю, что оправдывается он не передо мной. Мне становится неловко, как бывает, когда человек защищает то, о чём его никто не спрашивал.

Я не спросил, чего он хотел вместо. Мне показалось, что вопрос будет выглядеть как упрёк, а упрекать человека в том, что он девять лет ездит на свою дачу и чинит на ней крышу, глупо. Но вопрос остался, и я задал его себе по дороге домой, в электричке, глядя на те же поля, которые утром проехал в обратную сторону. Поля были те же, а я смотрел на них иначе, и это было единственное, что изменилось за день.

Четыре звена одной цепочки

Он рассказал её коротко, пока мы ждали, когда схватится первый слой. Женился в двадцать четыре, потому что была очередь на жильё, а очередь давали только семейным. Жильё дали в северном направлении, потому что там был свободный фонд. Дачу взял в том же направлении, потому что добираться удобно. Работу менял дважды, и оба раза находил рядом с домом, потому что не хотел тратить два часа в день на дорогу. Каждое звено разумное. Ни одно нельзя назвать ошибкой, и в каждом была своя логика: очередь, фонд, дорога, время. Если рассказывать эту историю по одному шагу, она звучит как биография аккуратного человека, который всё делает вовремя. Если рассказывать её целиком, получается место, куда он не собирался: север, дача, дорога, работа, которую он не выбирал, а нашёл, потому что она была близко.

Он не жалуется. За два часа он ни разу не сказал, что ему не нравится, и это важнее всего остального. Он говорит: нормально. Так говорят о том, что уже не обсуждается, потому что обсуждать поздно. Я замечаю, что он произносит это слово четыре раза за разговор, и каждый раз в разных местах, и каждый раз это конец темы, после которого говорить нечего. Жена приезжает к обеду, привозит продукты и сразу уходит в дом. Они разговаривают коротко и по делу: сколько осталось, где взять, кто заберёт детей из секции. Между ними нет напряжения, и это хуже, чем напряжение, потому что напряжение хотя бы означает, что есть о чём спорить. Я думаю об этом и тут же одёргиваю себя: я вижу два часа из девяти лет и делаю выводы о чужой жизни по крыше и разговору про слизней.

У меня тоже есть такая цепочка, и я знаю про неё не больше, чем он про свою. Я могу назвать три решения, которые привели меня туда, где я сейчас, и два из них были не решениями, а согласиями. Первое я даже не помню как выбор: мне предложили, я не отказался, и потом это стало называться «так получилось». Второе помню лучше: я тогда устал спорить и сказал «ладно», и это «ладно» до сих пор определяет мой день. Его отец прожил так же, и это не упрёк, а наблюдение. Он всю жизнь проработал на одном заводе, потому что завод был в двух остановках, и говорил об этом с уважением, а не с горечью. В их семье не принято было выбирать: выбирать означало зазнаваться, а зазнаваться было стыдно. Так что цепочка длиннее, чем четыре звена, и начинается она не с него.

Разница между нами в том, что я об этом думаю, а он нет. И это не моя заслуга: я просто оказался в такой ситуации, где пришлось думать, потому что кто-то задал вопрос вслух. Ему такого вопроса не задавали, и он не обязан был его себе задавать. Люди редко проверяют то, что работает: пока жизнь идёт, вопрос кажется праздным, а когда перестаёт идти, бывает поздно.

Согласие дешевле выбора

Согласие и выбор — разные действия, и разница не в размере, а в том, кто формулирует. Выбор требует назвать, чего ты хочешь, и отказаться от остального. Согласие требует только не возражать, и это в разы дешевле: не нужно ничего формулировать, не нужно ничего терять, не нужно объяснять, почему ты так решил. Поэтому согласия накапливаются, а выборы нет. За год человек даёт сотни согласий и принимает два-три решения, и в памяти остаются только решения, потому что они заметные. Согласия не запоминаются: они не событие, а фон. А потом выясняется, что фон и есть жизнь, а решения были редкими точками в ней, вокруг которых мы потом выстраиваем рассказ о себе.

Когда согласий набирается десяток, конструкция начинает выглядеть как судьба. У неё нет автора, и оттого её трудно оспорить: с судьбой не спорят, её принимают. Человек говорит: так сложилось. Сложилось действительно, но складывал он сам, по одному кирпичу, и каждый кирпич был разумным в тот момент, когда его клали. Важное свойство согласия в том, что оно почти всегда обратимо. Согласиться на подработку на три месяца можно и через три месяца отказаться. Проблема не в самом согласии, а в том, что никто не назначает дату, когда его надо пересмотреть. Без даты согласие становится бессрочным, и через десять лет человек уже не помнит, что подписывался на три месяца.

Окружающие тоже участвуют. Когда человек соглашается, никто не спрашивает, чего он хотел: вопрос кажется бестактным, потому что ответ уже дан. А когда он выбирает, вокруг немедленно появляются советчики, и каждый считает своим долгом объяснить, почему это риск. Согласие не обсуждают, выбор обсуждают всегда, и это неравенство делает согласие ещё дешевле.

Есть ещё одна причина, по которой согласие побеждает. Выбор всегда виден окружающим, а согласие нет. Если ты меняешь работу, это событие, о котором будут говорить. Если ты остаёшься, никто не заметит, и никто не спросит, почему. Согласие не требует отчёта, и это делает его самым удобным способом жить для человека, который не любит объясняться. Я не хочу, чтобы это выглядело как слабость. Согласие часто бывает единственным разумным действием: когда есть очередь на жильё, когда рядом работа, когда надо кормить семью. Сильные люди соглашаются чаще, потому что у них больше обязательств. Вопрос не в том, соглашался ли ты, а в том, проверял ли ты хоть раз, на что именно согласился.

Когда согласие оказалось удачей

Цепочка согласий иногда приводит туда, где хорошо. Человек согласился на работу рядом с домом и через десять лет обнаружил, что это его дело. Согласился на дачу и нашёл там то, чего не искал: тишину, которая ему была нужна. Такое бывает чаще, чем кажется, и я не хочу это обесценивать, потому что тогда получится, что правильная жизнь одна и она обязательно выбранная. Разница видна по одному признаку: удачное согласие человек может назвать своим, не оправдываясь. Он говорит «я здесь живу, потому что мне тут хорошо», и это не защита, а сообщение. Неудачное согласие всегда требует объяснения: почему здесь, почему до сих пор, почему не поменял. Там, где нужна защита, там нет выбора, потому что выбор не защищают.

Есть простой вопрос, который это проверяет: если бы я оказался здесь впервые сегодня, я бы остался. Он не требует менять жизнь и не требует признавать ошибку. Он только показывает, есть ли за текущим местом решение или за ним ничего нет, кроме привычки и неловкости от перемен. Ответ «нет» не означает, что надо уходить. Иногда остаться правильно: дети в школе, родители рядом, деньги нужны, и всё это весит больше, чем вопрос о самореализации. Но остаться, зная, что это выбор, и остаться, не зная, — разные вещи. В первом случае ты платишь цену и знаешь, за что. Во втором платишь и не знаешь.

Опасность такого вопроса в том, что он может стать инструментом самобичевания. Люди, склонные к этому, задают его и находят у себя сплошные согласия, а потом три месяца себя едят. Поэтому задавать его надо не про всю жизнь сразу, а про одну вещь, и не чаще раза в год. Всё остальное время можно просто жить, и это тоже важно.

Три развилки

Упражнение занимает один вечер и не требует ничего, кроме листа бумаги и ручки. Оно нужно не для того, чтобы что-то поменять, а для того, чтобы увидеть, где кончается твоё решение и начинается согласие. Называется оно «Три развилки», и делать его лучше в спокойный день, а не в тот, когда всё горит и хочется немедленно всё переделать. Первое. Выпиши три решения, которые определили, где ты живёшь и чем занят. Не вообще важные решения, а именно те, что дали координаты: город, район, профессия, круг общения. Три, не больше. Если писать десять, начнётся биография, а нужна карта, и на карте должно быть видно дорогу, а не всё поле.

Второе. У каждого ответь на один вопрос: я это выбрал или согласился. Формулировка важна. Не «хотел ли я», а «выбрал или согласился», потому что хотеть можно и то, на что согласился. Выбрал значит: были другие варианты, и я их видел. Согласился значит: был один, и я не возражал, а если варианты и были, я их не рассматривал.

Третье. Там, где согласился, поставь дату. Не «давно», а год, а если помнишь, то и месяц. Дата нужна не для точности, а для одного эффекта: она превращает фон в событие. Событие можно пересмотреть, у него есть начало и есть ты, который в нём участвовал. Фон пересмотреть нельзя, потому что у фона нет ни начала, ни автора.

Критерий простой: хотя бы одно из трёх окажется согласием, а не выбором, и ты вспомнишь год. Если все три оказались выбором, тебе повезло больше, чем большинству, и можно закрыть лист. Если все три оказались согласием, пугаться нечего: перед тобой карта, и по ней видно, откуда идти, а это уже немало. Две ошибки, которые делают почти все. Первая: писать не свои решения, а те, которые считаются важными, вроде выбора профессии, когда профессия была одна и её предложила мать. Вторая: считать согласием всё подряд, включая то, что ты действительно выбрал, и потом чувствовать себя марионеткой. Признак настоящего согласия в том, что ты помнишь, как мог возразить, и не возразил.

После упражнения ничего не меняется, и это нормально. Оно не для изменений, а для зрения: до него жизнь выглядит как обстоятельства, после — как последовательность действий, часть которых была твоя. Дальше можно ничего не делать месяцами, но однажды в разговоре ты услышишь себя и скажешь не «так сложилось», а «я согласился». Это будет тихо и почти незаметно, и это уже сдвиг.

Сосед за забором

Сосед закончил рубить и ушёл, и стало тихо. Мы доделали крышу к шести, он предложил остаться на ужин, и я остался. За столом были дети, жена, картошка и разговор про то, что в этом году много слизней. Обычный вечер, и в нём не было ничего плохого: люди ели, смеялись, кто-то спорил, кому мыть посуду. Я уехал последней электричкой и всю дорогу думал о том, что его жизнь не хуже моей. Она просто не была выбрана, и в этом вся разница. Человек может прожить хорошую жизнь по согласию, и никто не заметит подмены, включая его самого. Заметно это становится только в одном месте: когда его спрашивают, чего он хочет, и он не находит ответа.

Цена не в том, что он живёт не там. Цена в том, что он не знает, где хотел бы. Способность отвечать на этот вопрос слабеет, если ей не пользоваться, и через двадцать лет ответа нет не потому, что его нет, а потому, что вопрос не задавался. И тогда любое «нормально» звучит как окончательное, хотя это всего лишь слово, которым закрывают тему. Ничего героического тут не требуется. Достаточно раз в год задавать себе один вопрос про одну вещь и записывать ответ. Через несколько лет наберётся список, и в нём будет видно, что ты выбрал, а что с тобой случилось. Этот список и есть разница между судьбой и жизнью, и другого способа её увидеть я не знаю.

Крыша, кстати, держит. Он написал мне через месяц и сказал, что в дождь сухо, и это было единственное, что он написал за год. Я думаю, что он хороший человек, и мне не хочется, чтобы из этой истории вышел упрёк. Она не про него. Она про то, что согласие тише выбора, и поэтому его слышно только потом.