Дневник наблюдателя

Роман Морозов

Дневник наблюдателя

Пролог. Вы заражены!

Вы не больной. Вы – распространитель заразы. Вы говорите на языке, который с первого слова выдаёт в вас переносчика болезни. Вы платите не за результат, а за красивую сказку. Не за помощь, а за умный ярлык на свою беспомощность. Вы меняете «устал» на «энергетический дисбаланс». «Разбитое сердце» – на «непроработанный сценарий». «Любимого» – на «партнёра».

Ваша боль – цифра в талоне. Ваша жизнь – иллюзия счастья. Вы купили себе умственное заболевание и гордитесь диагнозом.

Я знаю. Я собирал образцы этой эпидемии. Я был социолингвистом-вирусологом. Искал симптомы в других. Пока не услышал, как сам говорю: «У меня когнитивная перегрузка» вместо «Я устал».

Я – главный носитель. А этот дневник – история нашего с вами общего отравления. От первой лихорадки до полного распада.

Пристегнитесь. Вы в этой болезни давно. И наш общий симптом – слепота. Да-да, вы не видите её. Как не видел и я, пока не начал вести этот дневник. Сейчас я покажу, где наша общая зараза чувствует себя как дома. Где она поставлена на поток. Где нас всех впервые поставили на учёт и где там когда-то сделали прививку.

Мы начнём с места, которое должно лечить, но лишь ставит пожизненный диагноз бессилия.

Глава 1. Поликлиника.

Новая детская поликлиника «Здоровое поколение» была не лечебницей, а тошнотворно-яркой декорацией к государственному фарсу о заботе. Всё здесь кричало «для детей!»: стены цвета ядовитой малины, мультяшные наклейки, пластиковые горки, с которых уже слезла плёнка. Ламинат, выбранный как «практичный», был испещрён следами грязных ботинок. Воздух был спёртой смесью детской присыпки, влажных пелёнок, дешёвого парфюма и всепроникающего запаха детского страха – кисло-сладкого, как испорченный йогурт.

Это была сцена для ежедневного спектакля «Всё лучшее – детям (но родители – главные)». Мамашки вели себя как бояре, явившиеся за положенной им по чину милостью. Они приходили сюда со своей неоспоримой священной миссией – Материнством – и использовали её как универсальную индульгенцию. Любая задержка, любой вопрос воспринимался как личное оскорбление их священного сана.

Но их истинной силой было не моральное право, а административное оружие. Фраза «Я пожалюсь!» действовала как стоп-кран. Персонал панически боялся бумажки – любой, самой нелепой жалобы. Потому что система устроена так: жалоба приходит сверху, и с провинившегося спросят по полной, независимо от справедливости. Это был страх не перед матерью, а перед бездушным алгоритмом наказания.

И в эпицентре этого ада, на линии фронта между хамьём и системой, стояла она – Светлана Викторовна, старшая медицинская сестра. Её новый белоснежный халат был крепостной стеной. В этом хаосе её жёлто-мраморное лицо несгибаемой воли было последним оплотом порядка. Того самого, кастрирующего, бессмысленного порядка. Её власть, лишённая теперь оправдания в виде облупившихся стен, предстала в чистой сути: власть ради власти. Дважды разведённая, одна тянущая двоих подростков, вся её нерастраченная боль кристаллизовалась в одну страсть: властвовать. Без этого мелкого, тиранического царства её жизнь теряла последний смысл. Система милостиво давала ей эту власть, потому что её яд был направлен вниз, а наверх шли аккуратные отчёты.

-–

Хаос начинался с самого утра. Пока Светлана Викторовна обходила посты, проверяя безупречность разложенных инструментов, из дальнего кабинета офтальмологии выползал в коридор Вячеслав Игнатьич (все звали его просто Мельников). Он шёл, словно пробиваясь сквозь невидимую толщу, его старенький халат болтался на сухонькой фигуре. Он что-то бормотал себе под нос – нечленораздельный поток звуков, обращённый в никуда. Это утреннее бормотание было таким же привычным элементом фона, как гул вентиляции. Никто не здоровался с ним первым. Он и не ждал. Его дикция – слова, будто рождённые в мясорубке, – была не дефектом, а скорее избирательным инструментом. На приёме он бормотал невнятно, растворяя смысл, но стоило кому-то обратиться к нему с вопросом или, не дай бог, претензией, как из этой каши звуков внезапно проступали острые, сиплые обломки фраз, полные неожиданной, ядовитой агрессии. Он был диким, неудобным камнем в гладких ботинках системы, и все предпочитали обтекать его стороной.

Но первой линией обороны, тем, кто встречал нарастающий хаос лицом к лицу, были обычные медсёстры. И среди них была Ольга. Она работала в кабинете «ухо-горло-нос» с молодым врачом – сдержанным интеллигентным парнем с Кавказа, недавним выпускником престижного ВУЗа. Их рабочий альянс был молчаливым и эффективным, основанным на взаимном профессиональном уважении.

Ольге было около сорока пяти, но годы, казалось, обтекали её, не задерживаясь. Она носила не халат, а строгий медсестринский костюм: идеально сидящие брюки и светлая, всегда безупречно чистая кофточка. Её фигура, подтянутая годами фитнеса, была не просто стройной – она была собранной, как тетива. Светлые волосы убраны в тугой, сияющий пучок. Движения точны и экономны. Её кабинет был оазисом стерильной чистоты и порядка, зеркальным отражением её самой. Она не говорила лишних слов, но её тихий, ровный голос обладал странной проникающей силой.

Сцена: Бахилы.

Ольга как раз выходила из своего кабинета, когда увидела, как очередная мамаша, не одев бахилы, пыталась втиснуться с вопящим ребёнком в процедурную.

Ольга (чётко, без повышения тона): Прошу надеть бахилы. И успокоить ребёнка. Здесь другие дети ждут.

Мамаша (с вызовом): У меня же ребёнок на руках! Вы что, не видите? Он у меня астматик, вы ему психику травмируете!

Ольга (не моргнув глазом): Вижу. Вижу и грязную обувь. Бахилы – на выходе. Ребёнка можно успокоить в стороне, чтобы не мешать остальным. Правила для всех.

Её тон не допускал дискуссии. Это была не просьба, а констатация физического закона. В её спокойной уверенности не было и тени страха перед будущей жалобой – лишь холодное презрение к нарушению установленного порядка. Мамаша, сбитая с толку такой незыблемостью, что-то буркнула, но поплелась за бахилами. Ольга проследила за ней взглядом. Из-за её спины донёсся сиплый, бормочущий смешок. Это стоял Вячеслав Игнатьич, наблюдавший за сценой с видом циничного знатока человеческой натуры.

«Наглые… все они наглые… – прошипел он в пространство, глядя вслед мамаше. – А вы… зря. Пожалуется… вам же хуже будет».

Ольга даже не обернулась, будто не услышала. Она просто вернулась в свой кабинет. Для неё конфликт был исчерпан. Она не отстояла «права» – она восстановила норму. Для Вячеслава Игнатьича же это было лишь подтверждение всеобщей глупости и его собственной, горькой правоты. Его наглая огрызчивость была формой суверенитета в мире, где все боялись жалоб. Ему было нечего терять.

-–

Сцена: У чайника. Позже, в короткий перерыв, Ольга наливала себе кипяток в свою фарфоровую кружку. Вошёл Вячеслав Игнатьич с контейнером, пахнущим вчерашней едой. Увидев её строгую, подтянутую фигуру, он остановился. В нём зашевелилось знакомое желание уязвить эту недосягаемую чистоту, ту самую, что только что проигнорировала его «пророчество».

Вячеслав Игнатьич (сипло, настойчиво): Ольга… а чё это… я всегда… а вы – нет?

Ольга (повернулась, лицо спокойное и холодное): Вячеслав Игнатьич, я вас не понимаю.

Вячеслав Игнатьич (выталкивая слова): Здороваться. Я… здороваюсь. А вы… мимо. Так не… положено. Вы… младше. Должны… первая. Субор… динация.

Он произнёс это с гнусным торжеством, пытаясь навязать ей свои убогие правила.

Ольга не отступила. Она посмотрела на него так, как смотрят на неожиданное пятно на идеально чистом полу.

Ольга (тихо, с ледяной ясностью): Вячеслав Игнатьич. Мы работаем в разных концах коридора. Если вы хотите со мной поздороваться, сделайте это. Я отвечу. А то, что вы сейчас пытаетесь устроить – это не субординация. Это ваша личная… несостоятельность. И выставлять её напоказ – некультурно. Очень некультурно.

Она не спорила. Она констатировала. Её слова, произнесённые ровным голосом человека, живущего по другим, строгим внутренним законам, обезоружили его. Он ожидал чего угодно – оправданий, страха, ответной грубости, – но не этого холодного, абсолютного отрицания самой формы его существования в её пространстве. Он что-то бессвязно пробормотал и поспешно ретировался, к своему кабинету, где уборщица Мария Петровна уже шипела на свежие крошки от печенья разбросанные им по всему полу.

Итог наблюдения

Новая поликлиника оказалась идеальной моделью. В ней, как в прозрачной чашке Петри, выросла культура всех социальных ядов:

1. Показная забота – яркие стены и игрушки как тонкий фасад, скрывающий тотальное равнодушие системы к тем, ради кого она якобы существует.

2. Административный террор – мамашки, инстинктивно бьющие в единственную уязвимую точку: животный, бюрократический страх перед бумажкой с печатью.

3. Классическая иерархия страха – Светлана Викторовна, женщина, превратившая личную катастрофу в профессиональную методологию, где власть стала единственным лекарством от собственного распада.

4. Тихое сопротивление через норму – Ольга, чья личная дисциплина и безупречность стали не просто защитой, а молчаливым укором, неприступной крепостью в мире тотальных компромиссов.

5. Токсичный бунт маргинала – Вячеслав Игнатьич, чьи невнятность и наглая огрызчивость оказались не дефектом, а изощрённой стратегией выживания в системе, где у него не осталось ничего, кроме права быть ядовитым.

Новые стены, новый ламинат, новое оборудование. Но негласные правила, иерархия страха и унижения – остались неизменными. Их привезли сюда вместе с пыльными картотеками и изношенными душами персонала из полуразрушенных советских поликлиник.

В этой иерархии для персонала уготованы лишь три роли:

· Бог-надзиратель (Светлана Викторовна) – превращающий личную боль в право казнить и миловать.

· Безупречный солдат (Ольга) – чья сила становится его вечной уязвимостью.

· Ядовитый отброс (Вячеслав Игнатьич) – нашедший в собственной маргинальности единственную форму суверенитета.

Все остальные – просто расходный материал в ежедневном, изматывающем спектакле под названием «здравоохранение». Где дети плачут не от боли, а от всепроникающей атмосферы насилия. Где матери кричат не от отчаяния, а от осознания своей временной, потребительской власти. Где чистота ламината лишь подчёркивает глубину нравственной грязи, въевшейся в саму структуру бытия.

И я вдруг понял, что новая поликлиника – это и есть самый точный памятник нашему времени. Не будущее, которое наступило, а прошлое, которое просто нарядилось в пластик и краску.

Итог печален: мы можем сменить декорации, но пьеса, увы, остаётся прежней. А актёры в ней обречены играть одни и те же роли – тирана, праведника и шута.

Глава 2. «Аура»

Фитнес-клуб «Аура» был храмом нового времени. Здесь не пахло потом и железом – лишь аромат цитрусового очистителя и дорогого дерева. Вместо лязга блинов – приглушенные удары обрезиненной стали и нежная электронная музыка, будто саундтрек к самопознанию. Я пришел сюда, потому что не хотел экономить на здоровье. Я выбрал лучшего.

Моего тренера звали Матвей. Двадцать пять лет, гибкий и стройный, как клинок. Никаких бугрящихся мышц – только сухожильная, эстетичная собранность. Он носил черную футболку без логотипов и смотрел на мир спокойными, всепонимающими глазами. За час с ним брали как за три с обычным качком. Говорили, он работает не с телом, а с «нейропаттернами». Я клюнул.

Сцена первая: Присед и окорочка.

Первую тренировку мы начали с приседаний. Матвей поставил меня перед зеркалом.

«Забудьте про «сесть-встать», – его голос был тихим, но проникающим. – Вы запускаете волну. От макушки до пят. Чувствуете, как таз находит свою естественную траекторию в пространстве?»

Я чувствовал лишь жжение в бедрах. А на соседней стойке приседала девушка. Она была невысока, но сбита так плотно, что казалась вырубленной из цельного массива. На ней были черные лосины, и они, казалось, с трудом сдерживали мощь того, что было внутри: её ноги, от ягодиц до икр, напоминали пару идеальных, рельефных куриных окорочков, залитых в ткань. Каждый мускул был обозначен, каждая связка играла под кожей, когда она приседала со штангой увешанной блинами. Каждое опускание – контролируемое и мощное. Каждое вставание – с тихим выдохом «ха!», от которого дрожали стойки. Она делала это просто, без всяких волн.