Узел на зиму

Узел на зиму

Глава 1. Чайник

Домовый узел рвётся всегда не там, где ждёшь.

Я ждала, что он разойдётся по шву — там, где я в прошлом году торопилась и три оборота положила слабее, чем надо. А он разошёлся по нижнему краю, у самой дверцы, и по этому я сразу поняла, что дело не в нити, а в сырости.

Марья Ильинична, у которой я чинила узел, стояла у меня за спиной и дышала в затылок.

— Ну?

— Сейчас.

— Ты уже полчаса сейчас.

— Я сорок минут, — сказала я. — И если вы будете дышать в затылок, я буду пятьдесят.

Она отошла и села на табуретку, и табуретка скрипнула, потому что у неё в доме скрипит всё, включая саму хозяйку.

Домовый узел — это сорок оборотов шерстяной нити в печной кладке, три цвета: белый, овсяный и тёмно-красный. Белый держит тепло, овсяный держит сухость, красный держит нрав.

Нрав — это не выдумка. В доме, где узел в порядке, люди не ссорятся из-за ведра. Я не знаю, почему так; я знаю, что если не вязать красный цвет, то через месяц хозяйка будет плакать на кухне, а её муж будет хлопать дверью, и оба будут уверены, что дело в чём-то другом.

Я распустила нижний край, выбрала нить, отмерила.

— Марья Ильинична.

— Что?

— У вас под полом мокро. Не справа, где труба, а слева, где ничего нет.

— У меня там ничего нет.

— У вас там мокро, — сказала я. — Я могу перевязать нижний край, и он простоит месяц. А потом разойдётся снова, потому что сырость никуда не денется, и вы придёте ко мне и скажете, что я плохо вязала.

Марья Ильинична помолчала.

— И что делать?

— Открыть пол и посмотреть.

— Там же фундамент.

— Там дыра под фундаментом, — сказала я. — Я вижу по кладке. У вас в предыдущую зиму чайник не кипел?

— Не кипел, — сказала Марья Ильинична упавшим голосом.

— Вот.

Свой чайник я получила в наследство вместе с лавкой, и он был единственный в Яре, который кипел всегда, даже в оттепель, потому что я чинила его сама.

Дом зовут теплом, если у него в кипятке нет лени. Мне это объяснила тётка, когда мне было девять, и я тогда не поняла, а теперь понимаю каждый день.

— Марья Ильинична, — сказала я, укладывая последние обороты. — С вас сорок монет.

— За что сорок? За отвалившийся край?

— За узел, — сказала я. — И за то, что я вам сейчас скажу, где ваша сырость.

Марья Ильинична заплатила, поворчав, но заплатила, и я ушла домой по Кленовой, где пахло дымом, селёдкой из лавки Сома и мокрым кленом.

Лавка занимала одну комнату: стол, печь, полки с шерстью, кровать за занавеской и кот.

Кот был рыжий, звался Уголёк и считал себя совладельцем.

— Сорок, — сказала я ему, выкладывая монеты на стол. — За вычетом нити осталось тридцать два.

Кот моргнул.

— Ты хочешь сказать, что этого не хватит.

Кот сел на монеты.

За лавку я должна была две тысячи четыреста монет и платила по двести в месяц, и первая мысль у меня каждое утро была про эти двести.

Тётка уехала в сентябре к сестре в тёплые края, оставила записку и лавку. В записке было три строки:

«Мирра, держи её. В окне не вставляй стекло, у тебя руки лучше. Сом придёт».

Сом пришёл через неделю, и с тех пор приходил первого числа.

Первого числа он вошёл, снял шапку, но не шапкой, а двумя пальцами, как человек, который всё делает с запасом.

— Ольхова.

— Сом.

— Двести.

— Есть, — сказала я.

Он пересчитал, записал в свою книжечку и вдруг сказал:

— У тебя всё хорошо?

Я посмотрела на него.

— А что?

— Идёт слух, — сказал Сом, — что Цех тёплых дел будет менять перечень. И что по нему останется не четыре узловара на Яр, а три.

— А почему три?

— Потому что три удобнее, — сказал Сом.

— Удобнее кому?

— Ну, — сказал Сом, — Цеху.

Он надел шапку и вышел, и я стояла в лавке и смотрела на дверь.

— Уголёк, — сказала я. — Кажется, у нас с тобой неприятности.

Кот спрыгнул со стола и лёг на шерсть. Это у него означало «подумаю о твоём поведении».

Я не умею ждать неприятностей, поэтому в тот же день пошла к Агате.

Агата Плющ шила в передней части своего дома на Медовой, и у неё всегда было жарко, потому что у неё было три шкафа с тканями и печь, которую она топила не прислушиваясь. Узел у неё вязала я, и он держался шестой год, и Агата считала это лучшим комплиментом своему характеру.

— Сом сказал, что будет досмотр и что останется три узловара.

— Ох, — сказала Агата, не поднимая глаз от рукава.

— «Ох» — это что?

— «Ох» — это то, что я слышала месяц назад и забыла тебе сказать, — сказала Агата. — Мирра, у Цеха новый досмотрщик. Молодой. Говорят, из своих, узловар в третьем колене.

— Как в третьем колене?

— Так, — сказала Агата. — У него в родне вязали. И говорят, что его как раз по этой линеечке и выбрали: чтобы смотрел ремесло, а не бумажку.

— И что это значит?

— Что он понимает, что смотрит, — сказала Агата. — А это хуже. Если человек не понимает, можно объяснить.

Досмотрщик пришёл третьего числа, в четыре часа, в белом снегу, в чужих сапогах и с папкой.

Я открыла дверь и увидела человека, который прямо в дверях достал зачем-то часы, потом убрал их обратно, и это было единственное неловкое движение за весь разговор.

— Добрый день, — сказал он. — Гай, Цех тёплых дел. Досмотр по тринадцатому пункту.

— Проходите, — сказала я.

— Я лучше здесь.

— У меня печь.

— У меня предписание на четыре часа, — сказал он, — и я не могу его выполнять в шубе.

— Тогда проходите, — сказала я. — У меня не убирано.

— Я видел, как выглядит неубрано на четырёх досмотрах из шести, — сказал он. — Здесь похоже на работу.

Он вошёл, снял шапку, повесил её на крючок сам, без приглашения, и потом всё время держал руку на папке, как держат за руль.

Уголёк сразу ушёл под стол.

— Вас как зовут? — спросил он.

— Вы пришли по перечню, — сказала я. — В перечне есть моё имя.

— Там написано «Ольхова М.», — сказал он. — И ещё сказано, что лавка переходит по родству третьей рукой.

— Мирра, — сказала я.

— Ольхова Мирра.

— Просто Мирра.

Он записал. Я увидела, как его перо шло медленно, и по этому подумала — довольно глупо, — что у него хороший почерк.

Досмотр длился два часа.

Он мерил сухость кладки рукой — не бумажкой, не прибором, а рукой, приложив ладонь к камню на минуту, и за это я его сразу зауважала, хотя не хотела.

Он просил распустить образец, который я вязала на заказ. Я распустила шесть оборотов, он посмотрел и сказал:

— Здесь слабо.

— Здесь не слабо, — сказала я. — Здесь так надо.

— В книге сказано «натяжение ровное».

— В книге сказано «ровное», — согласилась я. — А это большой узел в бане. У него низ спит в сырости. Если класть ровно, он через месяц сползёт.

— Вы проверяли?

— Я семь лет проверяю, — сказала я. — И у меня в журнале сто двадцать узлов и ни одного возврата.

Он поднял голову.

— У вас есть журнал?

— Есть, — сказала я, и выложила на стол тетрадь.

Он читал журнал сорок минут.

Это была обычная тетрадь: дата, дом, что было, что сделала, сколько взяла, что сказал хозяин. Сто двадцать строк.

— Здесь три записи, где вы перевязывали бесплатно, — сказал он.

— Три.

— Почему?

— Потому что я ошиблась, — сказала я. — Ветрова, у Мельниковой, и в третьем — у Култы, когда я первый год работала.

— Вы записали свою ошибку.

— А что мне было писать?

Он посмотрел на меня, и вот в эту секунду в его лице что-то сдвинулось, и я не поняла, в какую сторону.

— Обычно не пишут, — сказал он.

В конце он достал перечень и стал читать вслух, и я поняла, что всё плохо.

Первый пункт: свидетельство о допуске — истекло в прошлом году. Второй: помещение и оборудование — в порядке. Третий: инструмент — в порядке. Четвёртый: нить — из перечня Цеха. Пятый: ученик, если есть, — нет. Шестой: журнал — велся, и это он сказал вслух с какой-то нотой. Седьмой: мастер обязан подтвердить допуск не реже раза в три года. Восьмой: при отсутствии подтверждённого допуска лавка закрывается по седьмому пункту.

— Седьмой пункт, — сказал он. — Закрытие.

— Я знаю, что такое седьмой пункт.

— До закрытия у вас три недели, — сказал Тихон Гай. — Допуск выдаёт Цех. Заявку вы подаёте, я её подписываю, дальше — комиссия в губернской управе.

— А в комиссии я должна вязать?

— В комиссии вы должны связать узел в присутствии трёх мастеров.

— Хорошо, — сказала я.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он. — В узле, который вы свяжете на комиссии, будут искать ошибку.

— Понимаю.

— Вы свяжете его дома, в тишине, и он будет хорош, — сказал он. — А в комнате с тремя мастерами у вас будут дрожать руки.

— У меня не дрожат руки.

— У меня дрожали, — сказал Тихон Гай.

Он ушёл, а я стояла посреди лавки с нитями в руках.

— Уголёк, — сказала я. — Он сказал «у меня дрожали».

Кот вышел из-под стола и сел на папку, которую досмотрщик забыл на столе.

Я подняла папку, чтобы вернуть, и увидела на обложке его имя, написанное от руки: «Гай Т., узловар второй руки».

Узловар второй руки. То есть он не просто смотрит. Он умеет.

И это, как сказала Агата, было хуже всего.

Глава 2. Досмотр

Папку я вернула на другой день и застала его в бане на Печной, где он стоял в тулупе и смотрел вверх.

Баня была старая, с низким сводом, и в её толще, между двумя стенами, лежал городской узел.

Я знала это с детства, но видела его второй раз в жизни: тётка водила меня туда в двенадцать лет и сказала: «Смотри и запомни. Его перевязывают раз в семь лет, и это не работа, а свадьба».

— Вы рано, — сказал Тихон Гай.

— Я вчера забыла отдать.

— Я думал, вы его выбросите.

— С чего бы?

— С того, — сказал он, — что в этой папке перечень, по которому вашу лавку закроют.

— Перечень не виноват, что вы его принесли, — сказала я.

Мы постояли, глядя вверх, и это было самое долгое молчание между нами за всё знакомство.

Городской узел был размером с колесо телеги, и он был плох.

Я это увидела сразу, и не потому, что я такая умная, а потому, что плохой узел видно так же, как видно плохо завязанный платок — он лежит не так.

— Он расползся, — сказала я.

— На четыре оборота внизу и на два в середине.

— В середине тоже?

— В середине хуже.

Я подошла ближе. Между кирпичами было видно нить: белая потемнела от сырости, овсяная — тоже, а красная вообще ушла куда-то внутрь, как будто её вытянули.

— Тут нет красного, — сказала я.

— Есть, но он в глубине.

— Тихон Гай, — сказала я. — В узле, где красный ушёл в глубину, люди ругаются на площади.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Вы это знаете?

— Я это знаю, — сказала я. — У меня в городе двенадцать домов, и в трёх из них я перевязывала красный, и в этих трёх перестали ссориться. Спросите у Марьи Ильиничны, которая живёт на углу; она с мужем четыре года скандалила за ужином.

— Это совпадение.

— Это ремесло.

Он достал свою папку и стал делать записи, и я поняла по движениям пера, что он пишет не «узел в порядке».

— Когда перевязывают? — спросила я.

— По книге — до первого большого мороза.

— А по жизни?

— По жизни — до первого большого мороза, — сказал он. — Дальше узел мокнет, и перевязка не держится.

— Сколько осталось?

— Пять недель.

— А почему пять?

— Потому что мороз вошёл в Соловьиный Яр двадцать первого декабря за последние сорок лет девятнадцать раз, — сказал он. — Остальные двадцать один — раньше.

Я стояла и смотрела на колесо.

— Его нельзя перевязать за одну ночь.

— Нельзя.

— И его нельзя перевязать одному.

— Нельзя, — сказал Тихон Гай. — По книге перевязку делают семь мастеров.

— По книге, — сказала я. — А в Яре четыре.

— Три, — сказал он. — Если вашу лавку закроют.

Вот тут я поняла, что он не просто приехал закрыть лавку. Он приехал сказать мне, что закрытие лавки и городской узел — одно и то же.

— Тихон Гай, — сказала я. — Вы сказали «три».

— Сказал.

— То есть седьмой пункт — это не бумажка.

— Седьмой пункт — это седьмой пункт, — сказал он. — Я досмотрщик. Я смотрю и пишу, что вижу.

— А что вы видите?

— Я вижу, — сказал он, — что в городе, где узел на четыре оборота расползся, собираются закрыть лавку лучшего узловара.

Я стояла с папкой в руках и не знала, что на это сказать.

— Это не комплимент, — сказал он.

— Я поняла, — сказала я. — Это перечень.

Мы вышли из бани, и на Печной шёл снег, и Лукьян, банщик, чистил дорожку и ругался на погоду, потому что оттепель, а снег идёт.

— Лукьян, — спросила я. — А у вас в бане двери не клинит?

— Клинит, — сказал Лукьян. — Вторую неделю по утрам ломом.

— А чайник?

— Какой в бане чайник, Мирра? У меня в бане котёл.

— А в доме?

Лукьян выпрямился.

— В доме три раза кипятил, не кипит, — сказал он. — Поставишь — вода горячая, а чтобы бурлило, надо огонь на полную, и всё равно бурлит, а потом гаснет.

— Ага, — сказала я.

Тихон Гай смотрел на меня.

— Вы что-то знаете.

— Я знаю, что в городе, где узел недотягивает, кипение ленится, — сказала я. — Спросите у меня в лавке на Кленовой, у меня единственный чайник, который кипит всегда. И это не потому, что я волшебница. Это потому, что я свою печь перевязала два года назад и не жалела красного.

Мы шли по Печной, и я спросила то, что вертелось у меня в голове с самого утра.

— Тихон Гай, а если узел не перевязать, что будет?

Он ответил не сразу.

— Сначала кипение, — сказал он. — Вы это уже слышали. Потом двери: их начнёт клинить по утрам, и в трёх домах из пяти понадобится лом. Потом пойдут ссоры — мелкие, из-за ведра, из-за дров, из-за того, кто первый встал к печи.

— А потом?

— А потом у девяти человек из десяти в доме будет холодно, — сказал он. — Не до последнего, а так, как бывает в конце зимы, когда дров больше нет, а мороз ещё есть. Люди разъедутся по родне. Кто-то уйдёт в Тёплый Стан и не вернётся.

— И Яр опустеет.

— Яр опустеет, — сказал Тихон Гай. — Не в этом году. За три-четыре зимы.

Я шла и думала, что за три-четыре зимы я как раз выплачу свой долг.

— И что тогда будет с лавкой?

— А кому она будет нужна? — сказал он. — Лавка узловара держится на домах.

Он пошёл меня провожать, и я не отказалась, потому что дорога была скользкая, а я в тот день несла два мотка.

— Можно спросить? — сказала я.

— Можно.

— У вас в папке написано «узловар второй руки». Почему вы досматриваете, а не вяжете?

Он молчал так долго, что мы прошли половину Кленовой.

— Потому что я испортил узел, — сказал он.

— Как?

— У меня был дом, — сказал Тихон Гай. — Не мой, казённый, в Тёплом Стане. Я вязал там узел сам, первый раз без наставника. Я положил красный тоньше, чем надо, потому что красной нити не хватило, а ехать за ней было три дня, а срока было два.

— И?

— И через полгода в этом доме разошлись двое людей, — сказал он. — Не из-за меня, я понимаю, что не из-за меня. Но с того дня я больше не вязал.

Мы шли по Кленовой, и снег лежал у нас на плечах.

— Тихон Гай, — сказала я.

— Что?

— Вы сейчас рассказали мне, как вы испугались, — сказала я. — А знаете, что сказала бы моя тётка?

— Что?

— Она бы сказала: «Значит, ты умеешь. Дурак, который не умеет, не переживает».

Он остановился у моих дверей и вдруг сказал:

— Ольхова.

— Мирра.

— Мирра. У вас три недели. Я приду в конце срока с перечнем, и я подпишу то, что увижу. Если я увижу, что лавка закрыта, я подпишу закрытие.

— А если я получу допуск?

— Тогда я подпишу допуск, — сказал он. — Я вам скажу честно, потому что вы вчера показали мне журнал. Я не могу вам помочь, и не потому, что не хочу. Мне запрещено. Досмотрщик не может учить того, кого он досматривает.

— Это правило?

— Это второй пункт того же перечня.

Он поклонился — коротко, по-цеховому, как кланяются мастера, — и ушёл, а я стояла в дверях с двумя мотками и смотрела ему вслед.

— Уголёк, — сказала я, войдя. — Он испортил узел и десять лет боится.

Кот посмотрел на меня и зевнул.

— Да, — согласилась я. — Я тоже так подумала.

Глава 3. Три условия

Тётка писала раз в месяц, на двух листах, крупно, и всегда приписывала в конце что-нибудь, из-за чего я потом неделю думала.

Письмо пришло на пятый день после досмотра.

«Мирра. Держи лавку. Шерсть бери у Крутовой, она даёт ровную, а Сом будет говорить, что дорого, ты не слушай, Сом всегда говорит, что дорого.

Твой узел в бане пора перевязывать. Я знаю, что ты его не трогала, потому что ты боишься, и правильно боишься. Но если не перевяжешь, весь Яр будет зимовать в холоде, а ты будешь сидеть и думать, что не твоё дело.

В передней книге, на верхней полке, за переплётом, лежат листы. Возьми их и прочти до конца, не как я — я прочла до половины и потеряла год.

Стася».

Листы были вшиты за переплёт старой книги о печах, и они были не печатные, а писанные от руки, и почерк был не тёткин.

Я читала их всю ночь, при свече, потому что керосин я экономила.

Вот что там было.

«Перевязка городского узла производится раз в семь лет, в год Соловья, в присутствии мастеров. Узел требует трёх вещей, и без них перевязка не держится, и это проверено на четырёх городах.

Первое: имя, отданное добровольно. Узел не держит рук, которые не назвались. Мастер, вяжущий городской узел, отдаёт узлу своё имя, и после этого имя принадлежит не ему одному, а городу.

Второе: очаг, общий девяносто дней. Городской узел держится на тепле, которое было в доме. Мастер не может жить один в эти девяносто дней; у него должен быть общий очаг с другим человеком, и этот человек должен быть не родня, потому что родня не считается.

Третье: нить, спряденная на рассвете. Нить должна быть спрядена в день перевязки, до восхода, на прялке, рукой того, кто вяжет».

Я отложила лист и посмотрела на свечу.

— Уголёк, — сказала я. — Тут написано, что мне нужен человек.

Кот спал.

Утром я пошла к Агате.

— Тебе нужен муж, — сказала Агата, выслушав.

— Мне нужен общий очаг.

— Это одно и то же, — сказала Агата. — Мирра, дорогая моя, ты в двадцать семь лет живёшь с котом и с долгом. Ты когда последний раз с кем-то ужинала?

— В четверг.

— С кем?

— С Марьей Ильиничной.

— Она тебе платила, — сказала Агата.

Проблема была не в том, чтобы найти человека для очага. Проблема была в девяноста днях.

Девяносто дней — это зима. Это значит: утром завтрак вместе, вечером ужин вместе, дрова вместе, простыни вместе и хлеб вместе, и всё это под одной крышей, и всё это считается от дня, когда в печи впервые развели огонь.

— А если человек просто приходил бы и грелся? — спросила я.

— В листах написано «общий очаг», — сказала Агата. — Не «приходящий».

— То есть он должен жить у меня.

— Или ты у него.

Я представила себе, как переезжаю к кому-то с котом, с шерстью, с тетрадью и с долгом, и мне стало так тоскливо, что я села на её тюки.

— И кто у нас в Яре свободен? — спросила Агата.

— Никто.

— Валец Сухой.

— Валеру сорок четыре, он вязать не умеет и варит пиво, — сказала я. — Агата, это девяносто дней.

— А что тебе, собственно, надо? — сказала Агата. — Надо, чтобы человек жил в доме и не мешал. Это называется «сожитель», Мирра, и половина города так живёт.

Вечером я села и написала список.

В списке было четыре человека: Валец, старик Култа, у которого была своя семья, Лукьян, который жил при бане, и Ника, сестра соседки, которой было пятнадцать и которая не считалась.

Пятнадцать не считалось по той же причине, по которой не считалась родня.

Я посмотрела на список и поняла, что у меня нет ни одного варианта.

Досмотрщик пришёл через четыре дня, и я почти не удивилась, потому что к тому моменту я уже третий день думала о нём с той стороны, с которой не думают о досмотрщиках.

— Я пришёл по делу, — сказал он с порога.

— Заходите.

— По седьмому пункту у вас две недели, — сказал Тихон Гай. — Комиссия в губернской управе принимает заявки до двадцатого.

— Я знаю.

Он стоял в дверях и не проходил, и я видела, что он собирается сказать что-то, чего ему говорить нельзя.

— Можно я спрошу? — сказала я.

— Если не про перечень.

— Не про перечень, — сказала я. — Вы в Яре до мороза?

— До мороза.

— Где вы живёте?

Он помолчал.

— В комнате при управе, — сказал он. — Две сажени на две. Печь есть, дров нет; дрова казённые, выдают по среде.

— И как узел?

— Узел дрянной, — сказал он. — Я его смотрел.

— Вы живёте в комнате с дрянным узлом, вы досмотрщик и узловар, — сказала я. — И не перевязали.

— Мне запрещено, — сказал он. — Пятый пункт: досмотрщик не производит работ в месте досмотра.

Я набрала воздух и сказала это сразу, потому что если бы я думала ещё минуту, я бы не сказала вообще.

— Тихон Гай, — сказала я. — У меня к вам разговор, от которого вы, наверное, откажетесь. И я хочу, чтобы вы сначала услышали до конца, потому что это не про вас и меня, а про город.

Он снял шапку.

— Слушаю.

— Городской узел надо перевязать до мороза, — сказала я. — Это может сделать один человек, и этот человек — я, потому что тётка уехала, Култа стар, Валец не умеет, а больше в Яре никого.

— Дальше.

— Для перевязки нужно три вещи, — сказала я. — Нить, спряденная на рассвете, — это я сделаю, научусь. Имя, отданное добровольно, — это я сделаю, но об этом потом. И очаг, общий девяносто дней, с человеком, который не родня.

Тихон Гай смотрел на меня.

— И?

— И у меня нет такого человека, — сказала я. — У вас нет жилья, у меня есть; у вас нет дров, у меня есть; и вы уедете после мороза.

Он очень долго молчал.

— Ольхова, — сказал он. — Вы предлагаете мне жить у вас.

— Я предлагаю вам общий очаг на девяносто дней, — сказала я. — С отдельной комнатой, у меня за занавеской, и с условиями, которые мы напишем. И я предлагаю это не потому, что вы мне нравитесь. Хотя вы мне, к сожалению, нравитесь.

— К сожалению?

— Да, — сказала я. — Было бы проще, если бы вы были злым.

Он засмеялся.

Это был первый раз, когда я услышала, как он смеётся, и это было совсем не похоже на аккуратного человека с папкой: коротко, с задержкой, будто смех проходил через три двери.

— Я должен отказаться, — сказал он. — По второму пункту.

— По второму пункту вы не можете меня учить, — сказала я. — А жить в одном доме — не учить.

— Комиссия посмотрит.

— Пусть смотрит, — сказала я. — У меня девяносто дней, чтобы вы получили от меня что-то, за что вам не будет стыдно.

Он помолчал.

— Вы понимаете, что я всё равно подпишу перечень? — сказал он. — Если вы не сделаете узел на комиссии, я подпишу закрытие.

— Понимаю.

— И вы всё равно предлагаете?

— Тихон Гай, — сказала я. — У меня выбор: закрыть лавку и остаться с долгом, или закрыть лавку вместе с вами. Второе хоть не одиноко.

Он ушёл, не сказав ни да, ни нет, и я всю ночь просидела с тетрадью, считая, сколько дров нужно на две зимы.

А в шесть утра в дверь постучали.

На пороге стоял Тихон Гай с мешком, в котором было две пары белья, бритва, книга о печах и маленькая чугунная чашка.

— Я согласен, — сказал он. — С условиями.

— С какими?

— Первое: вы не учите меня вязать, а я вас не учу.

— Согласна.

— Второе: никаких разговоров про мою ошибку.

— Согласна.

— Третье, — сказал он, и тут он запнулся. — Третье: если мы... если что-то изменится, мы говорим сразу.

Я смотрела на него, и у него было такое лицо, будто он читает вслух перечень.

— Согласна, — сказала я. — Заходите, Тихон Гай. У нас девяносто дней.