«Гарпия. Аукцион душ»

Роксана Рэй

"Гарпия. Аукцион душ"

Пролог. «Подпись»

Континент Монолит. Столица – Сервер‑Град. Данные актуализированы.

Тишина в зале была не абсолютной. Её заполнял низкий, почти неслышный гул – голос планеты, пробивающийся сквозь броню технологий. Я сидел в кресле, окружённый голограммами, цифрами, потоками данных. Перед глазами – досье. Четыре строки. Четыре судьбы.

Алла Весенних: критична. Единственный источник стабильного пайка. Мария Весенних: критична. Медицинский работник, обеспечивает доступ к базовой медицине. Матвей Весенних: условно критичен. Высокий когнитивный потенциал, перспектива для академии развития потенциала в айти системе. Анна Весенних: наименее критична. Навыки не являются жизненно необходимыми для выживания ячейки в текущих условиях.

«Наименее критична».

Эти два слова повисли в воздухе, как лезвие над горлом. Значит – расходный материал. Ресурс. Цифра в отчёте.

Я закрыл глаза на секунду. За веками всплыли другие лица. Другие имена. Первые годы после Удара. Хаос. Голод. Болезни. Горы трупов, которые некому было хоронить. Я тогда, молодой и ещё не окончательно мёртвый внутри, дал клятву: любой ценой остановить это. Любой. Даже если цена – душа. Его. Моя. Миллионов.

Я построил систему. Жестокую, бесчеловечную, эффективную. Она работала. Люди не умирали миллионами. Они просто… переставали быть людьми. Становились ресурсом. Цифрами в моих отчётах.

Ваше решение? – спросила система, нарушая мои мысли.

Я открыл глаза. Снова посмотрел на голограмму. На эти зелёные глаза. В них была не только упрямство. Была сила. Та самая, что давно выгорела во мне, превратившись в холодную сталь воли.

Что будет с ней?

«Гарпия». Оценка. Аукцион. Её купят. Она станет прислугой. Или наложницей. Её ум, её дисциплина, её психологическая проницательность – всё это будет потрачено на выбор вин к ужину или утешение чьего-то эго.

Расточительство.

В системе, которую я построил, расточительство – главный грех.

Но был и другой вариант. Её навыки… психология, анализ поведения… они могли быть полезны. Для самой системы. Для анализа социальной напряжённости. Для прогнозирования бунтов. Она могла стать инструментом в моих руках. Острым, опасным, но полезным.

Мысль была холодной, расчётливой. Как и всё во мне.

Но под ней, глубоко, в тех тёмных уголках, куда я давно не заглядывал, шевельнулось что-то ещё. Любопытство. Кем станет эта девушка с глазами полными жизни в моём мире, построенном из смерти? Сломается ли? Или… или найдёт способ выжить, не сломавшись? Вызов.

Я ненавидел вызовы. И жил ради них.

– Решение, – сказал я, и мой голос прозвучал в тишине зала чётко и без колебаний. – Анну Весенних изъять для перераспределения. Назначить категорию «Премиум». Подготовить к аукциону в «Гарпии». Включить в список лотов для… личного рассмотрения

Последние три слова повисли в воздухе. Операторы переглянулись. «Личное рассмотрение» Командора – редкая процедура. Обычно я покупал специалистов: учёных, инженеров, врачей. Не балерин-психологов.

– Приказ записан, – отозвалась система. – Семья Весенних будет уведомлена. Изъятие назначено на 08:00 завтрашнего дня.

Я кивнул, откинулся в кресле. На мгновение мои пальцы, лежавшие на сенсорной панели, дрогнули. Там, под кожей, чувствовались старые шрамы – не от оружия, а от первых лет, когда приходилось своими руками разгребать завалы, хоронить умерших, отнимать еду у одних, чтобы накормить других.

Поднял руку, вызвал интерфейс цифровой подписи. На экране возник документ: «Распоряжение 734-Б об изъятии и перераспределении». Внизу – пустая строка для биометрической подписи.

Я приложил ладонь.

Сенсор мягко завибрировал. Зелёная полоска поползла по экрану. Подпись подтверждена. Влад Громов. Командор континента "Монолит".

Ещё одна судьба. Ещё одна строка в отчёте. Ещё один шаг вперёд по дороге, вымощенной хорошими намерениями и осколками человеческих жизней.

Я выключил голограмму с её лицом. Зелёные глаза исчезли.

Но они уже не отпускали. Они поселились где-то на периферии сознания. Как нерешённая задача. Как тикающая бомба. Как призрак того человека, которым я мог бы стать в другом мире.

Я встал, подошёл к огромному окну ситуационного центра. Внизу простирался Сервер – град – город, который я построил из пепла старого мира. Чистые линии, эффективная планировка, безопасные кварталы. И где-то там, в секторе 7, девушка по имени Анна ложилась спать, не зная, что завтра её жизнь перестанет принадлежать ей.

Я не чувствовал ни вины, ни сожаления. Эти эмоции я похоронил давно. Я чувствовал только холодную уверенность в необходимости своего выбора.

И ещё – едва уловимое, почти забытое предчувствие. Шёпот интуиции, который говорил: этот выбор, эта строка в отчёте, этот «лот 734»… он изменит всё. Не только её жизнь. Мою. И, возможно, сам фундамент этого хрупкого, жестокого, спасительного мира, который я создал.

Я повернулся от окна. В зале снова царила тихая, эффективная работа. Система дышала. Мир держался.

– Продолжаем, – сказал я, возвращаясь к своему креслу. – Следующий отчёт.

Но где-то внутри, в самой защищённой цитадели моей души, уже звучал тихий, настойчивый вопрос: А что, если есть другой путь?

И тут же, как рефлекс, следовал ответ, выученный за пятнадцать лет боли и выживания: Нет. Другого пути нет. Есть только «Система». Есть только порядок. Есть только я.

Или… не только?

Завтра начнётся её история. И, хотя я ещё не знал этого, – наша.

ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ.

Сектор 7, промзона «Сталь Континент Монолит». Жилой блок 42-Г. 05:30 по системному времени.

Вибрация под подушкой была не звуком, а тактильным приговором. Пять тридцать. Ровно. Система «Оптимум» будила миллионы такими же беззвучными толчками, синхронизируя биологические часы с ритмом производства.

Анна открыла глаза в темноте. Полоска света под подушкой только что сменила ночной кроваво‑красный индикатор режима «комендантский час» на холодный белый «активность разрешена». Ещё пять минут – и загорится зелёный «выход на работу». Опоздание – минус в личном рейтинге. Минус – ближе к изъятию.

Она лежала, слушая звуковую карту своего выживания: скрип койки Марии за ширмой, ровное, слишком спокойное дыхание матери с верхней полки двухъярусной кровати, тихое жужжание планшета Матвея – он, наверное, не спал вовсе, снова что‑то взламывал.

Она потянулась, и знакомое нытьё отозвалось в плечах, запястьях, пояснице. Вчерашняя смена в прачечной № 7 длилась четырнадцать часов. Четырнадцать часов пара, едкой химии и монотонного гула промышленных стиральных машин, каждая размером с комнату.

Её руки, некогда рождавшие в танце невесомость, теперь просыпались скованными болью. Грубая кожа и шрамы от паровых ожогов словно запечатлели на ладонях все бессонные смены.

Она накинула халат – когда‑то мамин, тёплый, бордовый, пахнущий домашним печеньем. Теперь выцветший до грязно‑розового, пропахший тоской и дешёвым мылом. Подошла к окну.

За окном – Сталь на рассвете. Море серых панельных коробок, утопающих в вечной утренней дымке. Туман здесь был особым – смесью речной сырости, промышленных выбросов и отчаяния. Улицы пустынны. Фонари горели тусклым жёлтым светом, подсвечивая граффити на стенах – не яркие картинки, а цифры, коды, стрелки. Тайные знаки для своих. Карта сопротивления, нарисованная теми, кто ещё не сломался.