Роберт Фрэнк.

Успех и удача



скачать книгу бесплатно

Все согласны с тем, что без дорог автомобили бесполезны, как и дороги без автомобилей. Труднее определить оптимальное сочетание того и другого. Однако нетрудно понять, что сегодняшнее их сочетание в США далеко не оптимально (по крайней мере с позиции владельцев дорогих автомобилей). Поставим мысленный эксперимент: что предпочтет состоятельный автолюбитель: прокатиться на Porsche 911 Turbo (стоимостью 150 тыс. долл.) по ровной, ухоженной автостраде – или на Ferrari F12 Berlinetta (ценой 333 тыс. долл.) по шоссе, испещренному глубокими выбоинами?

Несложный вопрос. Хотя отдельные фанаты-автолюбители могут и поспорить, мы будем исходить из того, что при наличии хороших дорог предпочтительным автомобилем окажется Ferrari. Однако он будет ненамного лучше, чем Porsche стоимостью 150 тыс. долл., поскольку тот уже имеет большинство конструктивных особенностей, определяющих высокие потребительские свойства автомобиля. Экономический закон убывающей полезности (в данном случае – вложений в автомобиль) действует здесь с удвоенной силой. Он напоминает о том, что после определенного момента стоимость дальнейшего повышения качества товара возрастает экспоненциально. Так что, если Ferrari и обладает преимуществом, то весьма небольшим. Кто после этого станет всерьез доказывать, что ему приятнее трястись на Ferrari по ухабистой дороге, чем нестись на Porsche по ухоженной автостраде?


Porsche 911 Turbo, 150 тыс. долл.


Ferrari F12 Berlinetta, 333 тыс. долл.


Тем не менее богатейшие граждане Соединенных Штатов на деле предпочитают такое сочетание частных и общественных инвестиций, которое обещает им скорее езду на Ferrari по выбоинам, чем на Porsche по ровному асфальту. Это озадачивает, поскольку второе сочетание достижимо при гораздо меньших суммарных расходах. Это искаженное видение предмета объясняется следующим. Ситуация, когда расходы на автомобиль сокращает один человек, сильно отличается от ситуации, когда это делают все вокруг. В первом случае покупатель более дешевого автомобиля ощущает некоторую свою ущербность. Во втором случае, когда расходы сокращает каждый, «ценовая система координат» изменяется, тогда как мера самоуважения в сознании автовладельца остается прежней.

Парадоксально, но многие сообщества находятся в выгодном положении именно потому, что их нынешние модели потребления столь расточительны. В этом смысле им повезло уже в том, что само наличие неоправданных расходов подразумевает возможность, не жертвуя многим, поднять благосостояние каждого члена общества.

С экономической точки зрения система является расточительной, если ее можно перестроить так, чтобы люди легче достигали целей, не требуя от окружающих дополнительных жертв (в виде экономии средств). Как может разумный человек противиться подобной трансформации?

В принципе, трудно представить себе более доступную политическую цель, чем согласование предложений по устранению лишних трат.

Действительно, это – простая задача, но лежащая в ее основе идея, по-видимому, пока не получила широкого распространения. Экономисты, описывая всю совокупность доступных нам ресурсов, часто используют понятие «экономический пирог». Поэтому можно сказать, что любые меры по сокращению неразумных расходов ведут к увеличению размеров экономического пирога.

Элементарная геометрия показывает, что с увеличением «экономического пирога» появляется возможность разделить его так, чтобы каждый из нас получил более крупный кусок, чем раньше. Иначе говоря, устранение лишних трат всегда способствует более полному достижению наших целей. Рост благосостояния наступает для всех – как для богатых, так и для бедных. Жизнь улучшается как для либералов, так и для консерваторов. Богаче становятся все граждане – как белые, так и цветные.

Описываемые мною стимулы, приведшие наше общество к расточительности, не являются ни сложными, ни таинственными. Я утверждаю: как только мы поймем эти стимулы, модифицировать их будет довольно просто.

Если коротко, то у нас есть прекрасный шанс. С помощью простых изменений налоговой политики мы могли бы дополнительно направить триллионы долларов инвестиций в отчаянно нуждающуюся в них государственную инфраструктуру, не требуя ни от кого болезненных экономических жертв. На первый взгляд, это мое утверждение выглядит нелепым. Однако вы удивитесь, когда увидите, что оно опирается на ряд внутренне непротиворечивых простых предпосылок.

Вместе с тем это не значит, что практическое осуществление необходимых изменений окажется легким делом. Предоставленный нам шанс не получится использовать, действуя в одиночку. Нам нужно действовать сообща. Это – вызов, поскольку политический климат сегодня поляризован больше, чем когда-либо в новейшей истории. Есть опасение, что предложения по восстановлению разрушающейся инфраструктуры встретят сильное сопротивление даже со стороны тех, кто, в принципе, осознает необходимость подобных действий.

Отчасти это сопротивление порождено опытом, заставляющим многих из нас сомневаться в эффективности правительства. Возможно, нагляднейшей метафорой неэф фективного управления является Департамент по регистрации транспортных средств (Department of Motor Vehicles, DMV): высокомерие его сотрудников и длительные сроки ожидания давно уже стали «притчей во языцех». Вот как описывает визит в местный офис DMV блогер из Огайо, недавно переехавший в этот штат:

Это было старое небольшое кирпичное здание, где распоряжалась единственная служащая. Войдя туда и не застав других посетителей, я проигнорировал табло с указанием «возьмите номер» и сразу же направился к стойке. Женщина, строго взглянув на меня, сказала: «ВОЗЬМИТЕ НОМЕР». Дивясь абсурду, я усмехнулся, но взял пластиковый номерок и сел на деревянную скамью. В помещении нас было двое – я и она. Стоило мне присесть, как она объявила: «НОМЕР ОДИН!». «ЗДЕСЬ!» – откликнулся я, вернул номерок на место и вновь подошел к стойке[7]7
  Share Your DMV Horror Stories. ‹http://www.early-retirement.org/fo-rums/f27/share-your-dmv-horror-stories-27324-2.html›.


[Закрыть]
.

Не секрет, что подобный опыт зачастую порождает негативное мнение о правительстве, но факт остается фактом: ни одно общество не может процветать без эффективных инструментов коллективного действия его граждан. Если бы не правительство, как бы мы защищали свою жизнь или право собственности, справлялись с загрязнением окружающей среды или поддерживали социальную инфраструктуру? Кстати, без последней мы бы не узнали, как нам повезло родиться в Соединенных Штатах, а не в другой – бедной и слаборазвитой стране!

Итак, без правительства не обойтись, поэтому стоит подумать о том, как его улучшить. В конце концов, одни страны располагают более эффективным правительством, чем другие; некоторые государственные учреждения функционируют гораздо лучше остальных.

Возможность повышения эффективности правительственных учреждений ярко демонстрирует поразительный контраст между отделением DMV, каким оно было в 1970-е годы, когда я переехал в Итаку, – и тем, каким оно стало сегодня. Ранняя версия DMV отличалась тем же бюрократизмом, что описывается у блогера из Огайо, зато нынешнее состояние этого учреждения – совсем иное.

Пару лет назад я хотел продать машину иногороднему покупателю, который заявил, что был бы рад совершить покупку, но не в восторге от необходимости посетить местное отделение DMV. Я настоятельно рекомендовал ему зарегистрировать машину в Итаке и пообещал, что здесь его ждет приятный сюрприз. Он неохотно согласился, но через четверть часа, к его изумлению, дело было сделано – и мы покинули контору, держа в руках готовые номера. Операция прошла бы еще быстрее, не допусти он ряда ошибок при заполнении бумаг, исправить которые ему с готовностью помогла улыбчивая сотрудница.

Чем было вызвано такое превращение? Желая узнать причину, я обратился к Авроре Валенти, которая руководила отделением DMV в нашем округе Томпкинс свыше двух десятилетий, пока недавно не вышла на пенсию. Она рассказала, что, вступив когда-то в эту должность, нашла моральный дух сотрудников невысоким, а жалобы клиентов – многочисленными и обоснованными.

Одной из проблем было то, что клиентам приходилось стоять в длинной очереди на регистрацию документа, а затем еще раз – чтобы заплатить сборы. Г-жа Валенти решила эту проблему, убедив вышестоящих чиновников в Олбани поставить терминалы, способные решать обе эти задачи. Теперь посетители стоят лишь в одной очереди.

Второй важной инициативой стала организация психологической подготовки сотрудников. Г-жа Валенти сказала им: «Большинству клиентов легче к стоматологу сходить, чем к нам в отделение DMV, – весьма печальный факт, как для них, так и для нас». Она задалась целью подготовить расторопных и жизнерадостных работников, способных убедить клиентов в том, что любые проблемы будут разрешены быстро и качественно.

Перемены оказались разительными, нынешний моральный дух персонала заметно укрепился. Когда я пояснил обслуживавшей нас сотруднице, почему предпочел оформить документ в ее офисе, та засияла от гордости и призналась, что она и ее коллеги по-настоящему дорожат своей работой.

Еще один аргумент в пользу возможности хорошего правительства – ежегодные опросы, которые проводит базирующаяся в Берлине некоммерческая организация Transparency International. По итогам опросов в топ-листе стран, граждане которых высоко оценивают деятельность своих правительств, постоянно оказываются одни и те же государства – Новая Зеландия, Нидерланды, Швейцария, Канада, Скандинавские страны и ряд других. В этих странах почти никто из граждан не считает своих чиновников коррупционерами; большинство налогоплательщиков удовлетворены качеством предоставляемых им государственных услуг.

Подчеркивая возможность эффективного правительства, я призываю скептиков без предвзятости отнестись к моим словам о том, что мы способны оставить нашим детям более благополучное общество. Чтобы достичь этой цели, нам нужны весьма умеренные шаги, не требующие увеличения бюрократии. Однако эти шаги едва ли будут предприняты, если в их эффективности усомнятся слишком многие наши сограждане.

Глава 2
Как обретают значимость случайные, на первый взгляд – заурядные события

Описывая нашу склонность верить в большую, чем она того заслуживает, предсказуемость тех или иных событий, психологи говорят об «ошибке хиндсайта» (hindsight bias). В конце 1940-х годов социолог Пауль Лазарсфельд наглядно продемонстрировал это явление с помощью простого эксперимента. Он опубликовал исследование, согласно которому в обстановке Второй мировой войны солдаты, набранные в сельской местности, намного лучше своих городских товарищей по оружию «переносили все тяготы и лишения воинской службы»[8]8
  Lazarsfeld P. The American Soldier: An Expository Review // Public Opinion Quarterly. 1949. Vol. 13. No. 3. P. 377–404.


[Закрыть]
. Как и предполагал Лазарсфельд, читатели, ознакомившиеся с результатами этого исследования, сочли их совершенно естественными. Разумеется, гораздо менее комфортные условия сельской жизни делают человека более устойчивым к стрессам, неизбежным в боевой обстановке! Чтобы подтвердить это, нет нужды проводить исследований!

Весь фокус состоял в том, что «исследование» Лазарсфельда было полной фикцией. Реальное исследование выявило прямо противоположное: городским жителям служба в армии давалась значительно легче. Лазарсфельд показал: когда мы полагаем, что уже знаем результат события, нам легко представить причины, по которым оно оказалось именно таковым.

Расширив эксперимент Лазарсфельда, социолог Дункан Уоттс доказал, что «ошибка хиндсайта» приобретает особую силу, когда мы наблюдаем чрезвычайно успешные результаты[9]9
  Watts D. Everything Is Obvious* (*Once You Know the Answer). N. Y.: Crown, 2011.


[Закрыть]
. Проблема, полагает он, состоит в том, что человеку, как правило, легче всего построить версию случившегося события как неизбежного. Однако каждое событие – результат сложной последовательности взаимосвязанных стадий, каждая из которых зависит от предыдущей. Если бы какие-то из предыдущих стадий были другими, то и все последующие события почти наверняка развивались бы по иному сценарию.

В подтверждение своей точки зрения Уоттс приводит пример «Моны Лизы», самого известного портрета в истории искусств. Будучи в Лувре, он обратил внимание на неизменно возникавшую перед картиной толпу посетителей, старавшихся лучше ее рассмотреть. При этом в соседней галерее были выставлены несколько других полотен Леонардо да Винчи (той же эпохи), которые публика почти полностью игнорировала. На взгляд Уоттса, портрет «Моны Лизы» был ничем не лучше других произведений Леонардо. Заинтересовавшись феноменом, Уоттс провел небольшое исследование и обнаружил, что большую часть предыдущего своего существования портрет «Моны Лизы» оставался безвестным. Событием, сделавшим картину знаменитой, стало, вероятно, ее похищение из музея в 1911 г. Совершил его Винченцо Перуджа, итальянец, трудившийся в Лувре в качестве подсобного рабочего. Однажды вечером, уходя со смены, он тайком сунул полотно под спецовку.

Эта кража, получившая широкую огласку, оставалась нераскрытой до тех пор, пока два года спустя Винченцо Перуджа не был арестован за попытку сбыть картину владельцам галереи Уффици во Флоренции. Вот как эта история выглядит в изложении Йена Лесли:

Французы кипели от возмущения. Итальянцы же приветствовали похитителя как патриота, стремившегося вернуть картину на родину. Газеты всего света многократно перепечатали этот портрет, в результате чего он и стал первым произведением искусства, получившим мировую известность. С этого момента «Мона Лиза» стала олицетворением всей западной культуры[10]10
  См.: Leslie I. Why the Mona Lisa Stands Out // Intelligent Life. May/June, 2014. ‹http://moreintelligentlife.com/content/ideas/ian-leslie/overexposed-works-art›.


[Закрыть]
.

Вот что об это пишет Дункан Уоттс: «Мы говорим, что “Мона Лиза” – самая известная картина в мире, поскольку ей присущи характеристики X, Y и Z. В реальности же мы хотим сказать, что “Мона Лиза” знаменита уже потому, что все знают ее именно как самую знаменитую картину в мировой истории»[124]124
  Watts D. Op. cit. P. 59.


[Закрыть]
.

А вот другой пример. Вспомним карьеру Аль Пачино, одного из величайших актеров последних сорока лет. Его поклонникам трудно представить себе альтернативную историю, в которой Аль Пачино не преуспел бы как актер. Тем не менее его легендарная карьера состоялась во многом благодаря одному маловероятному событию в ходе первого кастинга[125]125
  См.: Kantor L. Casting Michael Corleone // Splice Today. April 1, 2013. ‹http://splicetoday.com/moving-pictures/casting-michael-corleone›.


[Закрыть]
.

На роль Майкла Корлеоне в фильме Френсиса Форда Копполы по мотивам романа Марио Пьюзо «Крестный отец» руководители студии Paramount прочили Роберта Редфорда, Уоррена Битти или Райана О'Нила. Однако Коппола искал на эту роль неизвестного актера, который был бы похож на сицилийца. Продюсеры сомневались – и в какой-то момент готовы были утвердить на главную роль Джеймса Каана. Они уступили лишь после того, как Коппола пригрозил уйти из проекта. В конце концов, Каана сняли в роли Сонни – старшего брата Майкла, а главную роль отдали Аль Пачино.

В романе Пьюзо главным героем является Вито Корлеоне. Однако в экранизации Фрэнсиса Форда Копполы это место, очевидно, занимает младший сын Вито – Майкл. Таким образом, Аль Пачино, ранее снявшийся лишь в двух небольших лентах, получил главную роль в фильме, названном многими критиками лучшим в мировом кинематографе. Невероятность подобного выбора подчеркивает тот факт, что Коппола стал режиссером своей первой ленты в возрасте 33 лет. Как правило, в спорах со студийными боссами неопытные кинорежиссеры крайне редко выходят победителями.

Тем не менее последующая карьера Аль Пачино подтвердила точность выбора Копполы. Тот, кто полагает, что талант и трудолюбие непременно победят, будет утверждать, что Аль Пачино – тогда еще довольно молодой актер – благодаря своим дарованиям стал бы в конечном счете знаменитым артистом, даже если бы не сыграл роль Майкла Корлеоне. Может, это и так. Однако на свете есть множество талантливых актеров, которым подобный шанс проявить собственное мастерство так и не представился.

Или еще пример. Брайан Крэнстон, актер второго плана, был уже немолод, когда продюсер Винс Гиллиган предложил его на главную роль в новом сериале «Во все тяжкие». Опять же, как в случае с Аль Пачино, продюсеры не спешили вкладывать большие деньги в актера, никогда не снимавшегося в главных драматических ролях. Поэтому роль Уолтера Уайта они предложили Джону Кьюсаку. А когда тот отказался, они обратились к Мэтью Бродерику, но и здесь получили отказ. Тогда Гиллиган вновь предложил им кандидатуру Крэнстона, и на этот раз продюсеры, наконец, согласились[126]126
  Breaking Bad: Two Surprising Actors Who Could Have Taken Bryan Cranston’s Role // Hollywood Reporter. July 16, 2012. ‹http://www.hollywoodreporter.com/news/Breaking-bad-bryan-cranston-walter-white-amc-349840›.


[Закрыть]
.

В итоге «Во все тяжкие» стал одним из самых популярных телесериалов всех времен. В немалой степени своим успехом он обязан Крэнстону, понравившемуся зрителям в роли скромного учителя химии, волею обстоятельств ставшего лучшим изготовителем метамфетамина. За пять сезонов сериала Крэнстон получил четыре премии «Эмми» и теперь является одним из наиболее востребованных актеров в своем жанре. Конечно, он – талантливый исполнитель, но есть тысячи талантливых актеров, не попадающих в поле зрения продюсеров. Можно с уверенностью сказать, что Крэнстон не стал бы суперзвездой, если бы роль Уолтера Уайта согласились сыграть Джон Кьюсак или Мэтью Бродерик.

Творческие карьеры становятся яркой иллюстрацией феномена положительной обратной связи, известной как «эффект Матфея». Термин предложен социологом Робертом К. Мертоном и восходит к стиху из Евангелия от Матфея, где сказано: «ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Этот термин описывает расходящиеся, словно круги по воде, последствия кажущихся незначительными событий, зачастую глубоко меняющих всю карьеру исследователя[127]127
  Merton R.K. The Matthew Effect in Science // Science. 1968. Vol. 159. No. 3810. P. 56–63.


[Закрыть]
.

Тот же эффект наблюдается в экономике. Ближе к завершению учебы большинство аспирантов-экономистов в США ищут работу, посещая ежегодные заседания Американской экономической ассоциации. В 1971 г., когда я завершал обучение в Беркли (и как будущий PhD прощупывал рынок труда), ее заседания происходили в Новом Орлеане. Когда сумрачным декабрьским утром в Сан-Франциско я поднялся на борт самолета, простуда, начавшаяся у меня накануне, развилась в полномасштабный грипп. Мне явно не везло. На всех собеседованиях я страдал от высокой температуры и почти наверняка производил неблагоприятное впечатление. Я покинул Новый Орлеан в унынии, полагая, что никто в здравом уме не захочет со мной связаться. К моему удивлению, я получил три приглашения. Первое пришло из Корнеллского университета (где меня ждали на кампусе), второе – из Университета штата Висконсин, третье – из малоизвестного вуза на Среднем Западе.

Изучать список я начал с конца: первым делом отправился на Средний Запад. Пригласивший меня институт был не очень известен и делал акцент скорее на преподавании, чем на научных исследованиях. Для экономиста-исследователя, каким я себя видел, он не был идеальным местом работы. Тем не менее, лишенный широкого выбора, я постарался произвести на собеседников наилучшее впечатление. По-видимому, мне это удалось, ибо через считанные дни последовал звонок от институтского начальства. Мне предлагали работу.

Ободренный тем, что не остался вообще за бортом, я отправился в Корнеллский университет и вскоре после собеседования получил второе предложение. Спросив, можно ли дать ответ через десять дней (поскольку мне хотелось съездить еще и в Висконсин), я понял, что медлить нельзя. Предложение сохраняло силу в течение пяти дней, и я сразу же согласился. Экономический факультет в Корнеллском университете был почти так же хорош, как и в Висконсине (где никто не гарантировал мне третьего предложения), так что решение далось без особого труда.

На следующий год на кампусе у меня состоялся любопытный разговор с одним молодым преподавателем. Он имел отношение к моему приему на работу и рассказал, что в тот год экономический факультет расширил набор новых преподавателей на семь человек. Это было больше, чем в любой предыдущий год, причем я был принят седьмым. «Строго по секрету, – добавил коллега, – когда я поддержал твою кандидатуру, один из факультетских боссов швырнул в меня кусочком мела». (Вспыльчивый человек, он, вероятно, благоволил другому кандидату.) Короче говоря, меня утвердили чудом – а это значит, что в Висконсине я почти наверняка потерпел бы фиаско.

В итоге скажу: мне повезло. Если бы не исключительное, невероятное стечение обстоятельств, то моя карьера ограничилась бы преподаванием в малоизвестном институте на Среднем Западе. Как оказалось, туда на работу устроился мой бывший однокашник. Много лет мы перезванивались, ему просто хотелось с кем-то поговорить. Он то сетовал на отсутствие общих научных интересов с коллегами, то пересказывал дискуссии с особо одаренными студентами по поводу их курсовых работ. Однако серьезных творческих стимулов в этой среде он для себя не находил: исследовательской работы на факультете почти не велось. Если бы я попал в это болото, то отлично бы вписался. По натуре я ленив, работу склонен откладывать, и если бы с меня много не требовали, то я бы этим и удовлетворился. Однако я, по счастью, попал в Корнеллский университет, академическая среда которого оказалась для меня невероятно благотворной.

То, что я закрепился в Корнелле как штатный сотрудник, было еще менее вероятным, чем мое там появление. На второй год преподавания в университете я пережил тяжелый бракоразводный процесс (бывает ли он вообще легким?). Следующие несколько лет мне одному пришлось воспитывать двух младших сыновей, а это означало, что ежедневно я мог находиться на работе не дольше чем до трех часов пополудни. У меня почти не было времени на исследования, и на третий год профессорства я издал лишь одну статью, да и то в соавторстве с коллегой по аспирантуре. Моя научная диссертация не представляла особого интереса, да и в заделе у меня практически ничего серьезного не было.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4