Чистильщик

Рейвен Вайс

Чистильщик

Глава 1. Грязь, которую не смыть

Воздух в районе полигона «Северный» был не просто грязным, а испорченным до самого основания. Он въедался в одежду, оседал на языке металлической пылью, смешанной с привкусом перегоревшей травы и чего-то кислого, словно испорченные батарейки. Того, что Альбен в своем профессиональном сленге называл «аромат распада». Это был запах магии, которой дали волю, а потом бросили, не заткнув за собой пробку. Запах чужого срыва, отчаяния, выплеснутого в мир и забытого здесь, как мусор. Запах последствий.

Альбен Уайт стоял посреди ржавых развалин цеха, медленно переводя взгляд с одного пятна на другое. Он не просто смотрел на них. Он видел самую суть этой грязи.

Последствия вчерашней дуэли двух магов-неудачников покрывали внутренность заброшенного цеха причудливой, болезненной живописью. Для обычного глаза – развороченные станки, оплавленные участки пола, странные узоры копоти на стенах. Для его взгляда, отточенного годами и собственной магической способностью, картина была куда сложнее и отвратительнее.

Следы битвы лежали слоями. Нижний, самый старый, был похож на жирный, переливающийся всеми оттенками ржавчины и запекшейся крови налет Гнев, чистый и примитивный. Удар был сильным, но неточным – энергия разбрызгалась, как кровь из тупого ранения. Явно работа пироманта средней руки. Поверх него – сизая, холодная на вид плесень, от которой шел мелкий морозец; след криомана. Подальше, на бетонной стене, – липкая, едва заметная глазу паутина телекинетических импульсов, сотканная из тысяч тончайших нитей неконтролируемой энергии. Они цеплялись за каждую щель, каждый выступ, дрожа и переливаясь в тусклом свете его рабочего фонаря. Страх. Оборонительный щит, который все же не устоял, оставив после себя этот липкий, дрожащий налет. А под ногами, на полу, – целая россыпь мелких, искрящихся зеленоватым точек. Боль. Кто-то получил здесь, судя по интенсивности, перелом или сильный ожог.

Он вздохнул, и звук собственного дыхания в противогазе показался ему чужим. Снял его, повесил на пояс. Официально это было нарушение техники безопасности. Но он не мог работать вслепую. Ему нужно чувствовать текстуру этих следов кожей лица, слышать их едва уловимый фоновый гул, похожий на отдаленный трансформаторный вой.

Он работал молча, движением, доведенным до автоматизма, но в котором всегда оставалась странная, почти священная осторожность. Он не стирал. Он отмывал. Из складного ведра, от которого пахло горькой полынью и ментолом, он наливал немного раствора на специальную салфетку из абсорбирующей ткани. Не белую тряпку – ее он использовал для финальной полировки или в моменты тихого отчаяния: ткань, выстиранная до мягкости, но прочная, с вышитой по краю инициалами Л.У. – Лариса Уайт. Подарок на годовщину. «Чтобы ты хоть что-то чистое в этой грязи имел», – сказала она тогда, и в ее глазах читалась не насмешка, а что-то вроде надежды. Нет… Не ее. Он взял другую, серую и грубоватую, – для черновой работы.

Он прижимал салфетку к ближайшему пятну – тому, что походило на раздавленного ржавого паука. Шипение было слышно только ему, оно отдавалось легкой вибрацией в костяшках пальцев. Под тканью налет мерк, тускнел, распадался на невидимые пылинки, которые тут же поглощались специальной пропиткой. Пятно исчезало. Оставалась лишь обычная, унылая ржавчина металла. Он перешел к следующему пятну. Затем к следующему. И к следующему.

Работа была монотонной, медитативной. Мысли обо всем и ни о чем одновременно текли лениво, как густая жидкость.

Он задержался на большом, корявом отпечатке на стене. Альбен потратил на него почти десять минут, меняя растворы, работая аккуратно, как реставратор над фреской, но с обратной целью – не сохранить, а уничтожить. Он тер с таким усердием, будто в этом следе заключалась не только чужая, но и его собственная ярость. Будто если стереть все до идеального, зеркального глянца, то и внутри, в той темной кладовой, где он годами складывал свое разочарование, вину и усталость, тоже наступит холодный, безупречный порядок. Станет легче. Замолкнет навязчивый треск тревоги, что стал фоновым шумом всей его жизни за последние семнадцать лет.

Разумеется, это лишь детская, наивная надежда. Как только он уйдет, сюда набредут новые маги. Для новых разборок. Или просто подростки потренируются. И все начнется сначала. Грязь всегда проступала снова. На стенах, на улицах, в душах. И его работа была сизифовым трудом – бесконечным подъемом камня, который неизбежно катился вниз. Бесконечным количеством отчетов для Управления Магическим Порядком, которые ровным счетом ничего не значили ни для кого.

«Вы очищаете наши улицы, и только благодаря вам люди могут не бояться разрушительного влияния остаточной магии на их ауры. Вы – герои нашего города, нашего мира, и мы все бесконечно благодарны вам», – заверяли в УМП скороговоркой прежде, чем выплатить смехотворный аванс.

Но все же… В этом ритуале Альбен находил свое болезненное утешение. Пока он стирал, он мог хоть на время забыть, что самое большое, самое страшное пятно было не здесь, а в нем самом, и тряпкой его не возьмешь.

Последний след рассеялся с тихим, похожим на вздох, потрескиванием. Альбен выпрямился, и его спина хрустнула в нескольких местах протестом. Ничего не поделать – профессинальная болезнь чистильщиков, годами работающих внаклонку. Он снял перчатки, на мгновение уставившись на свои руки. Мелкие, давно зажившие ожоги, тонкие шрамы от случайных магических осколков, навечно загрубевшая кожа. Руки старика, хотя ему только недавно стукнуло тридцать семь.

Он уже сворачивал серую салфетку, готовясь достать из внутреннего кармана белую для завершающего прохода, когда снаружи, сквозь выбитые окна, донесся громкий, немного сиплый голос, нарушивший гулкую тишину цеха.

– Альб! Эй, чистюля! Ты там не растворился, надеюсь?

В проеме сорванных ворот возникла широкая, грузная фигура, залитая тусклым светом хмурого дня. Саймон. Его лицо, скрытое наполовину густой, рыжеватой бородой, расплылось в приветливой, открытой улыбке, но глаза, маленькие и карие, быстро, по-птичьи, обежали помещение, оценивая объем работы.

– Живой, – коротко бросил Альбен, наконец доставая заветный белый платок. Он провел им по уже очищенному участку стены, больше по привычке, чем по необходимости.

– Ну и слава всем богам, от обычных до самых замороченных магических, – Саймон вошел, тяжело ступая по бетону. Его взгляд скользнул по зачищенным стенам без тени того одержимого внимания, коим владел Альбен. – Опять все вылизываешь, как президентский паркет? Брось, друг. Здесь же не операционная. Это свалка. Бросил бы пару пятен – никто бы и не заметил. Сэкономил бы время. А время, друг мой, это деньги. Или, в нашем случае, возможность пораньше в бар заскочить. Начальство точно проверять не станет, они сюда нос не сунут, очень уж боятся ауру испачкать.

Альбен молча указал взглядом на дальний проход, зону зачистки Саймона, где под обвалившейся балкой все еще клубился слабый, похожий на туман, остаточный шлейф. След оказался не стерт, а размазан, разбавлен, будто Саймон не вытер пятно, а лишь провел по нему мокрой тряпкой. Это была его профессиональная «подпись» – небрежность, граничащая с саботажем, но всегда остававшаяся в рамках приемлемого.

– А, ерунда, – отмахнулся Саймон, подходя ближе. От него пахнуло дешевым табаком и вчерашним пивом. – Само выветрится через пару суток. Или следующий чистильщик добьет.

– Протокол требует полной зачистки, – тихо, но твердо сказал Альбен, аккуратно складывая белый платок.

– Протокол, – фыркнул Саймон, но беззлобно, и тяжело, по-дружески хлопнул Альбена по плечу. – Ты у нас самый правильный, я и не спорю. Просто не грузись так. Работа как работа. Кто-то же должен убирать дерьмо за нашими светлыми принцами и принцессами, верно? Им – похлопали по ручкам, выписали штраф, который для них как нам за бутылку выйти. – В его голосе прозвучала заезженная, привычная нота горечи, ставшая частью его образа жизни. – Сидят они там, в своих стеклянных небоскребах в Деловом Центре, щелкают пальцами, телепортируются с этажа на этаж… А мы тут, то в вонючей промзоне, то в закоулках, как дворники, носимся, подчищаем за ними дерьмо, рискуя подхватить болячку на свои ауры. Справедливость, ага, как же. Прямо-таки честный магический труд! Тьфу.

Альбен ничего не ответил. Он слышал эту песню много раз. Раньше она вызывала в нем глухое, созвучное согласие. Теперь – лишь усталое раздражение. Как шум в ушах. И под этот шум он спрятал платок во внутренний карман куртки, прямо у сердца.

– Ладно, не грузись, – Саймон, видя, что реакции нет, сменил тон на панибратский. – Идем?

– Пошли, – вздохнул Альбен.